Соня и Александра - Маша Трауб

Елена не такая. Она и курсы организации гостиничного бизнеса окончила, и бухгалтерские курсы. Знаний много, а души нет. Она считает быстрее калькулятора, торговаться умеет так, что все равно в выгоде останется, а рука у нее тяжелая. Одно лето она здесь работала, так никто из гостей не вернулся в следующий сезон. А Константина всегда добрым словом вспоминают. И уж те, кого он встретил, обязательно приедут еще раз. Тут одна пара есть – уже пять раз приезжали. Здесь познакомились, здесь же свадьбу сыграли и с ребенком вернулись. Говорят, примета хорошая. Так что Елена со своим бизнесом гостиницу точно угробит. Наверное, она и с мужчинами такая же – чересчур разборчивая да расчетливая. Да и цену себе сложить не может. Поэтому и одна.

– Не поэтому, – сказала вдруг грустно Соня, и Владимир понял, что она его может удивить. – Иногда хочешь замуж, и все складывается, а внутри что-то останавливает, не пуская. А иногда и человек не нравится, и все внутри восстает, а люди вместе. И жить могут долго. А зачем ей гостиница?

– Недвижимости много не бывает, – пожал плечами Давид.

– Но ведь это несправедливо… ставить условия, чтобы выбрать наследника. Это какой-то шантаж, получается. Так нельзя! – воскликнула Соня.

– Нельзя. Но каждый год хозяйка приезжает с ревизией и составляет новое завещание. Ирэна после этого еще месяц успокаивается – то подносы расписывает, то мебель реставрирует.

– Бедная, но почему она не отпустит Константина? Пусть занимается, чем хочет! Тем, что любит! – Соня добавила голосу оттенок праведного гнева.

– А вы бы, как мать, хотели, чтобы сын остался ни с чем? Разве вы бы не думали о его будущем? – спросил Давид.

– Не знаю. У меня нет детей. Но так все равно нельзя. Если Елене нужно выйти замуж, чтобы получить наследство, а Константину бросить музыку, путешествия и заниматься тем, что он ненавидит, то это ужасно! Просто ужасно!

– Ну а какой выход, по вашему мнению?

– Они же семья! Можно ведь договориться! – У Сони в глазах сверкали слезы, такие искренние и наивные, чистые, промытые сердцем, что Владимир невольно ею залюбовался. – Они все равно не будут счастливы!

– А вы счастливы? – ухмыльнулся Давид.

– Я? Конечно, – слишком поспешно ответила Соня.

Владимир хмыкнул. Давид улыбнулся.

Музыкант снова вышел на поляну и начал играть. Ирэна зажгла новые свечи и расставила их вдоль тропинок, ведущих от домов на поляну, а потом вышла за ворота и вернулась с пожилым мужчиной с палочкой, которого Владимир уже видел дважды. Ирэна подвела старика к столу и бережно усадила. Дмитрий молниеносно вытащил из печи уже готовую пиццу, как будто она ждала именно этого гостя. Ирэна порезала пиццу на маленькие кусочки и пододвинула тарелку поближе, чтобы старику было удобно дотянуться. Тот слушал музыку, как будто не замечая ни Ирэны, ни Дмитрия, ни гостей. Закрыл глаза, оперся подбородком о палку и слушал музыку. Потом так же молча съел кусочек пиццы и пошел в сторону ворот. Ирэна кинулась его провожать, но он ее отстранил, прижав ладонь к лицу. Могло показаться, что мужчина закашлялся и прикрыл рот рукой, но это был воздушный поцелуй. Такой, какой умеют делать маленькие дети, прижимая к губам всю ладошку и так же искренне выставляя ее тому, для кого поцелуй предназначен. Ирэна вернулась к столу. К ней подсел Дмитрий, сжал ее руку и приобнял. Саксофонист играл красивую мелодию, и никому не хотелось говорить, обсуждать и нарушать эту вдруг возникшую непривычную тишину, эту передышку от людской болтовни, в которой музыка – тоже тишина.

Владимир думал, что Александра сейчас наверняка сидит дома – смотрит кино или читает. Или делает и то, и другое одновременно. У нее была такая особенность: она читала сразу несколько книг одновременно, смотрела телевизор, слушала музыку, на плите в этот момент что-то булькало в кастрюле – ей было очень удобно делать мелкие домашние дела по собственному распорядку. Сначала поставить бульон на суп, потом пойти в душ, включить стиральную машину, переодеться и вернуться к бульону. Кинуть мясо на сковороду, посмотреть сообщения в почте, развесить выстиранное белье, почитать… Владимир вел жаркие споры с Александрой, убеждая ее в том, что нельзя читать несколько книг сразу, без разбора. Его раздражала гудящая стиральная машина, фыркающая пароварка и крышка на сковородке, которая подпрыгивала и плевалась соусом. Да еще музыка, звучащая фоном. А как можно оставить на включенной плите кастрюлю и уйти, он вообще не понимал. Даже если Владимир варил яйца, он застывал над кастрюлей, гипнотизируя воду взглядом.

В Соне же, напротив, раздражала сосредоточенность на одном занятии, что бы она ни делала – красила ли ногти или жарила яичницу. В этом смысле она была похожа на него, и Владимир, глядя на Соню, которая сидела, глядя в одну точку, и ждала, когда высохнет лак, раздражался. Она просто выводила его из себя, когда стояла над яичницей и буравила взглядом сковородку.

– Быстрее она не приготовится, – как-то пошутил Владимир. Соня шутки не поняла.

Он встал и пошел на террасу, откуда открывался вид на пляж и море. Там стало даже прохладно. Море шумело. Стало уже так темно, что невозможно было разглядеть ни лодку, так любимую Дмитрием, ни волны. Только услышать. И от этой темноты хаотично горевшие вдалеке фонари, словно натыканные волей осветителя-безумца, светили чересчур ярко. Дорога была не освещена, зато на заросшем бурьяном поле стоял одинокий фонарь, бросая тень на кустарники-чудовища, репейник, похожий на монстра, и оливковые деревья, казавшиеся живыми существами – со скрюченными ногами, длинными руками. Наверняка у местных детей есть страшилки про этот пустырь.

Владимир посмотрел налево, туда, где стоял недостроенный дом, застывший на финальной стадии – красивая бездушная коробка с черными пустыми окнами, казавшимися бойницами. Где-то за домом горел еще один фонарь, освещая пустые и оттого страшные внутренности никому не нужного жилища. И там, рядом с домом он увидел фигуру старика, который карабкался во тьму, наверх, где уже не было ни дороги, ни света. Это был тот самый пожилой мужчина с палкой, плохо слышавший, бродивший по округе. И вот сейчас он легко шел наверх. Туда, где не было ни домов, ни других строений. Он шел, освещенный последним фонарем, который приткнулся где-то сбоку – между обрывом, крошечной дорогой и бесхозным полем. Шел своей дорогой, съев крошечный кусочек пиццы и послав воздушный поцелуй Ирэне. Владимиру показалось, что мужчина уходил в черное небо.

Владимир вернулся к столу, стараясь избавиться от увиденной картины, которая его потрясла. Куда шел старик? Как он взбирался в гору? И как находил путь в этой кромешной тьме?

– Кто этот мужчина с палкой, вы не знаете? – спросил он у Давида.

– Хранитель этого места, – ответил тот. Давиду льстило внимание и то, что он может рассказать больше, чем знают все остальные.

– Что значит хранитель? – Владимир не верил в хранителей, целителей, прорицателей и прочих «-лей».

– Он обходит окрестности. Гуляет. Заходит, куда хочет. Его везде кормят. Говорят, что он был здесь всегда, что это – его земля. И пока он ходит, все будет хорошо. Такая легенда. В нее все верят. Поэтому он всегда желанный гость. Если он появился здесь – значит, добрый знак, беда обойдет это место стороной. Если не появляется – плохо. Очень плохо. Ну, не хотите называть его хранителем, называйте домовым. Поэтому его подкармливают, ублажают и просят о помощи. Сохранить и уберечь, разрешить конфликт, помирить, дать силу и спокойствие. Но его нельзя вызвать специально. Он приходит только туда, где нужна его помощь. Ирэна наверняка успокоилась. Мужчина сюда уже несколько месяцев не заходил. А сейчас по два раза на дню проходит.