Горячая вода - Андрей Цунский

Когда я вернулся из Астрахани, куда ездил к тетке и брату, первая, кого я встретил, была Танька Лобанова. И сразу захотелось притвориться, что я ее не вижу или тороплюсь. Ноги не несли в ее сторону. И не в Таньке самой было дело…

Обычно она торчала из окна с магнитофоном, издававшим «романтичные» медляки и любовалась на Червонного Валета, хотя в кино предпочитала ходить с Колькой Васильевым. Таньку уже слегка раздвинуло в ширину, она уже носила лифчик третьего номера и с Колькой выглядела гармоничнее, да и Червонный Валет в ее сторону даже не смотрел. Ему по-прежнему были интересны только бесконечные книжки про д’Артаньяна, лыжи и стрельба.

В тот день она сидела не на своем окне, а на земле у теннисного стола. Не дожидаясь с моей стороны никаких слов, она сразу сказала:

– Коля Васильев умер.

Почему я знал, когда выходил во двор, что именно это я услышу сегодня и именно от нее? Как я мог знать?

Помню, что еще дошколенком я определял с одного взгляда, кто добрый, а кто злой, от кого ждать плохого, а от кого хорошего. Наверное, каждому сначала дается интуиция, чтобы защитить нас, беззащитных, предупредить нас, незнающих. А потом постепенно заменяет ее, совершенную и безошибочную, неказистый, примитивный, грубый и неточный опыт. Интуиция до самого конца, даже сквозь толщу опыта, нарастающего как сало по бокам мозгов, что-то кричит нам, а мы не слышим. Или не слушаем…

На производственной практике Коле достался, кончено, худший станок из всех. «Наставник» с утра посылал ученика за портвейном, а сам валился спать, когда мастер уходил в управление… Станок, еще с гитлеровской свастикой, купленный у Германии в тридцатые годы, сохранил верность фюреру и выстрелил в Кольку лопнувшим на шкиве ремнем. И Кольку еще можно было спасти, но был обеденный перерыв, «наставник» во дворе резался в козла за штабелем старых шпал от заводской узкоколейки.

На похоронах мы были всем двором, держась одной компанией вместе с Колькиным братом Аехой, которого невозможно было заставить сесть на скамейку рядом с гробом. Со щек Кольки так и не сбрили пух, который через пару месяцев мог стать бородой.

Прошло несколько дней. Мы по привычке выползали во двор. Но больше сидели на теннисном столе и болтали. Кто-то уже курил в открытую. Казбич и Родиончик поднимали себе настроение «слезой Мичурина».

Постепенно забылись похороны. Мы стали травить анекдоты, к нам присоединились доселе никогда не искавшие нашей компании дворовые девчонки. Приходила и Танька. Скоро стала смеяться. Кое-кого уже начали уводить в крепость из ящиков, но уже не для игры.

Потом настала осень. Умер Брежнев. На фоне смерти Кольки Васильева это событие прошло почти незамеченным.

Больше мы не играли во дворе в футбол. И он опустел. Мы – дети демографической ямы. Следующих за нами еще долго не было.