Патриот - Андрей Рубанов

– Маша, – спросил он, – а твоему сыну – сколько?

– Двадцать три, – ответила Маша со вздохом. – Боюсь, скоро он сделает меня бабушкой.

– И что в этом страшного?

Маша точным движением согнутого пальца придержала тушь под накрашенным глазом.

– Сергей Витальевич, – сказала она, – идите к чёрту. Я не хочу быть бабушкой. Моя цель – оставаться сексуальным объектом.

– Тебе, Маша, это удаётся, – сказал Знаев и вручил бутылку Горохову.

– Налей ещё. И пойдём работать.

Горохов немедленно исполнил распоряжение шефа; в самый решительный момент в его кармане зажурчал телефон, но наливающий не обратил на это никакого внимания.

– Ещё одно, – сказал Знаев, глядя на Машу. – На меня завели уголовное дело. Враги всё ближе. Торговая сеть «Ландыш». Григорий Молнин. Миллиардер. Давит на меня через прокуратуру Москвы. Мне предъявили обвинение. Подняли все старые истории. Банкротство банка. Заявления недовольных.

– Ужасно, – сказала Маша.

– И не говори. Тону, как Чапаев в реке Урал. У меня даже машину вчера отшмонали.

– А мотоцикл?

– А на мотоцикле мне нельзя. Принимаю таблетки. Знаешь, что такое спутанное сознание?

– Догадываюсь.

– Про уголовное дело – поняла?

– Поняла, – невозмутимо ответила Маша. – Но мне всё равно. Я бухгалтер. Наёмный сотрудник. У меня – контракт.

– То есть, – уточнил Знаев, – ты это помнишь.

– Разумеется, – твёрдо сообщила Маша.

Знаев посмотрел на обоих. Алекс Горохов моргал утомлёнными глазами – в хмельном состоянии он становился ещё более сутулым и серым, истаивал, сливался с фоном. Человечек-пиджачок. Сидел на краю стула, трогательно развернув внутрь мысы туфель, тоже – серых, но, между прочим, дорогих: он хорошо зарабатывал здесь. Маша, витальная баба-ягодка, наоборот, распрямилась, раскраснелась, выдвинула обширные груди, запахла жасминовыми духами, пудрой, кремом, ментоловыми сигаретами, мятными конфетками, и даже золотые цепочки на её шее, самую малость дряблой, засверкали как будто ярче.

– Помните, – произнёс Знаев. – И не забывайте. Этот магазин – не моя собственность. Он принадлежит компании, юридическому лицу. Обществу с ограниченной ответственностью. Под названием «Готовься к войне». И стены, и окна, и лампочки, и подъездные пути, и стоянки, и фонарные столбы. Деньги компании – не мои деньги. Товар на складах – не мой. Деньгами и товаром распоряжаетесь вы, наёмные менеджеры. Куда девать выручку, откуда брать ацетон, спички и лопаты – решать вам. Я всего лишь хозяин. Я валяюсь дома на диване, как полагается хозяину. Я – буржуй, капиталист, я нанял людей, люди работают, я отдыхаю. Жру ананасы и рябчиков жую. Если я приду и скажу: «Отдайте мне этот стол, и стул, и товар, и наличность из кассы», – вы скажете: «Нет». Потому что это не мой стол и стул и не моя наличность. Потому что это – собственность компании. Вы помните это?

– Да, – сказала Маша Колыванова.

– Никогда не забывал, – сказал Горохов.

– Хорошо, – похвалил Знаев. – Вы ничего не знаете ни про Григория Молнина, ни про торговую сеть «Ландыш», ни про мои долги, ни про мои уголовные дела. Вы – работяги, вы получаете жалованье и премиальные по итогам года. Вы платите подоходный налог и взносы в пенсионный фонд. Вы белые и пушистые. Вы на том стоите и стоять будете. Правильно?

– Правильно, – сказала Маша. – Но всё равно, звучит как-то… траурно. Сергей Витальевич, я на вас пять лет работаю. Почему вы такой тревожный?

– Я не тревожный, – ответил Знаев. – Это метеозависимость. К вечеру похолодает, и дождь пойдёт. Я это чувствую. А вообще – я счастливый. У меня есть сыновья, у меня есть товарищи, у меня есть враги, у меня есть опыт. У меня есть голова на плечах. У меня есть всё, что нужно. Бог даёт каждому ровно столько, сколько необходимо, чтобы выжить в данный конкретный момент. Сегодня, сейчас. At the moment.

– Вы что же, – спросила Маша с недоумением, – в Бога теперь верите?

– Не верю. Но я много про него знаю.

Резкая боль в левой половине лица заставила Знаева замолчать и стиснуть зубы, и рычание само собой выскочило из горла.

Маша испугалась и посмотрела на Горохова; тот испугался ещё больше, но проявил выдержку, даже брови не поднял; оба смотрели на Знаева, не отрываясь.

– Не обращайте внимания, – процедил Знаев. – Невралгия… Воспаление нерва… Сейчас пройдёт… Вот, всё. Уже прошло.

– Сергей Витальевич, – деликатно сказала Маша, – отдайте вы им этот проклятый магазин. Тем более если хорошие деньги предлагают. Зачем нужна эта возня? Ради чего вы себя гробите? Хотите погибнуть за металл? Возьмите деньги – и забудьте, как страшный сон… Вам на всю жизнь хватит…

– Во-первых, не хватит, – сказал Знаев. – Я уже посчитал. Во-вторых, Маша, я не хочу. Это – моё. – Он ткнул себя пальцем в грудь. – Это создал – я. С пустого места. Тут был овраг и бурьян, а теперь свет горит, асфальт лежит и люди ходят толпами. В этом мире всё начинается с таких, как я. С тех, кто делает. Сначала надо что-то сделать. Из говна слепить конфету, как мой папа говорил. А уж потом, когда есть конфета, появляется всё остальное: государство, полиция, пенсионные фонды, войны, внешняя политика. В этом мире я – главный. Я превращаю пустоту в содержание. Никто мне ничего не сделает. И магазин я не отдам.

Горохов молча извлёк и положил на стол пакетик с бумажными платками; Знаев сообразил, что из его левого глаза по горячей дорожке сбегают одна за другой стремительные слёзы.

«Надо увеличить дозу, – подумал он. – Врач сказала: если будет болеть, надо увеличить дозу…»

Он вытер лицо и сказал:

– Возможно, я уеду. Поправлю здоровье. Ненадолго. Но лавку свою – никому не отдам.

Оба они смотрели теперь с жалостью, как на неизлечимо больного, как на убогого, ущербного, выбывшего из строя. И в их глазах, нейтрально-серых в случае Горохова или сине-зелёных в случае Маши Колывановой, угадывалось сострадание высшего порядка: железный, непотопляемый босс не просто временно захворал, а – сломался капитально, был – да весь вышел, кончился, выдохся, а ведь давно предупреждали, намекали, аккуратно рекомендовали отдохнуть, а кто ещё порекомендует боссу, у которого нет жены и семьи, который так и не понял на пороге полтинника, что плоть его подвержена распаду и тлену.

И то, что Знаев принимал за их дисциплинированность, или преданность, или жалость, или деликатность, или воспитанность – оказалось, как он вдруг понял, любовью.

Они оба любили его. Поэтому и оставались с ним до конца.

Знаев разлил остатки по стаканам и убрал бутылку.

– За вас, – предложила Маша. – Чтоб всё обошлось.

– Обойдётся, – ответил Знаев. – Всегда обходилось, и теперь обойдётся.

Чокнулись; стеклянный звон вдруг показался Знаеву невыносимо громким, как будто прозвонил по нему беспощадный колокол. Нет, сказал он себе, глотая горечь, это не колокол, это – гонг! Последний, двенадцатый раунд. Надо вставать, выходить из угла и биться дальше.