Малая Глуша - Мария Галина

– А где хотите, там и берите.

– Под суд пойдете. – Лещинский прикрыл глаза и, как подозревала Петрищенко, считал про себя до десяти. Потом извлек из кармана пиджака трубочку с валидолом, кинул таблетку в рот и начал громко причмокивать. Глаза у него оставались закрыты, рука с растопыренными пальцами массировала левую сторону груди.

На жалость бьет, подумала она.

– На меня хотите свалить? – завизжала она, остро презирая себя. – Не получится. Где моя докладная? Я вам подавала докладную. Там все зафиксировано.

– Ушла ваша докладная! Нет вашей докладной!

– У меня есть копия.

– Вот и подотрись своей копией.

Они застыли, тяжело дыша и исподлобья глядя друг на друга.

– Ты, Елена Сергеевна, развела тут средневековье какое-то, – сказал, успокаиваясь, Лещинский. – Работать надо тщательней, тогда все будет. А ты позволяешь себе политинформацию пропускать. Сама не ходишь и этого своего выгораживаешь. И овощебазу…

– Вы идиот, – с удовольствием сказала она.

– Хамишь, Елена Сергеевна, – он горько покачал головой, – а за тебя так просил Маркин.

– И Маркин – идиот.

Она почувствовала странное облегчение. Как приятно иногда высказаться! Но Лещинский только слабо махнул рукой, указывая на дверь, плюхнулся на стул и закрыл глаза. А вдруг ему правда плохо? Сколько вообще ему лет?

– Я вам навстречу, – сказал он, не открывая глаз, – и вы мне навстречу. Работайте, ладно?

Надо будет в гастроном по дороге заскочить, вот что. Вася голодный, а он там с мамой сидит. А дома шаром покати, Лялька худеет, перестала еду покупать. Вообще. Чтобы не соблазняться. Она натянула пальто, в который раз отмечая про себя, что надо пришить вешалку. Пальто сидело как-то слишком плотно, может, ей тоже неплохо бы похудеть.

Она вышла, и сумерки облепили ее, как сырое полотенце.

Оттенок у них был странный, розовато-лиловый.

* * *

Якорь на клумбе был покрыт испариной, а на чугунной крышке люка сидели и грелись, прижавшись друг к другу, три одинаковые полосатые кошки с белыми лапками.

По пути в гастроном к ней привязался человек в перчатках без пальцев. Он выступил из густой тени и взял ее за рукав.

– Мы заявляли, что Венера не пройдет транзитом по Солнцу, и она не прошла, – сказал он. Пахло от него сырыми тряпками.

– Да, да, – послушно ответила Петрищенко.

– Она прошла только половину пути. Причем не по диаметру, а по хорде.

– Понятное дело, – согласилась Петрищенко.

Мимо прошла женщина с кошелкой. Из кошелки торчал рыбий хвост. Милиционера позвать, что ли?

– Говорю вам, она не проходила мимо Солнца по своей обычной орбите. Вы спросите, откуда мы знаем? А я вам отвечу на это – мы и другие подталкивали ее туда – в это положение, несмотря на ее нежелание, и делали это как следует, чтобы она была видна с Земли.

– Послушайте, – не выдержала Петрищенко, – мне надо идти. Я тороплюсь.

– Но зачем? – настаивал человек, кривя брови. – Затем, что мы хотели, чтобы публика ее увидела, хотели, чтобы наблюдение других аномалий вокруг Солнца вызвало гул среди любителей. Как и Луна, сошедшая со своей обычной орбиты! Власти игнорируют это? Пусть! Эти явления исчезать не будут! Хвост Планеты X, вереницы ее лун, рост количества болидов, проносящихся в атмосфере…

Петрищенко выдернула руку и, порывшись в сумке, которую держала плотно прижав локтями к телу, достала еще одну смятую трешку и сунула в середину перчаточной ладони. Ладонь сомкнулась.

– Мы, любители, видим вещи, которые недоступны профессионалам, – сказал человек, – ни один астроном не признается вам в надвигающейся катастрофе.

– Я верю, – сказала Петрищенко, – как вас зовут?

– Фима, – шепотом сказал человек, оглядевшись и приложив палец к губам…

– Это вам на новый телескоп. Ну, еще подкопите…

Фима вдруг подмигнул ей, как ей показалось, совершенно похабным образом, вновь отпрыгнул к лысому стволу близлежащего платана и скрылся за ним. Петрищенко видела, как он стоит там, вытянув тощую шею и высматривая очередного прохожего, чуть дальше того места, где освещенная витрина гастронома отбрасывала квадратное пятно света на мокрый асфальт.

У гастронома толпился народ.

Внутри тоже. Очередь змеилась и раздваивалась, и непонятно было, кто к какому прилавку стоит.

Она заняла в хлебный, молочный и сразу в кассу, но очередь в хлебный продвигалась быстро и подошла раньше, чем подошла очередь в кассу. Пришлось занять еще раз. Она выбила песочное печенье и нарезной, но, когда пробилась к прилавку, оказалось, что песочное закончилось, а батон то ли надкушен, то ли вообще погрызен. Она попросила поменять, продавщица отказалась, тогда она начала вытаскивать из сумки удостоверение СЭС, но тут из очереди на нее стали кричать: «Женщина, не задерживайте!» На полке рядом с хлебом спала большая толстая кошка. Она опять пошла в кассу с чеком, чтобы забрать обратно деньги за печенье, но пропускать ее отказались, толпа напирала, тут подошла очередь в молочный и колбасный, продавщица кинула на весы палку докторской и протянула ей клочок серой бумаги, на которой была шариковой ручкой неразборчиво выведена цена.

Петрищенко уставилась на эту бумажку, а на нее уже напирали сзади. С ума все сегодня сошли, что ли?

– Что вы мне даете? – Она повысила голос, чтобы перекричать какую-то тетку, требовавшую, чтобы ей взвесили килограмм российского.

– Колбасу, – флегматично ответила продавщица.

– Я просила триста грамм. А вы мне сколько взвесили?

– Вы просили три кило, я вам взвесила три кило. Женщина, не морочьте голову.

– Я не просила три кило. – Она почувствовала, как ее оттесняют от прилавка, и в отчаянии ухватилась за пластиковую стойку. – Я просила триста грамм. Взвесьте мне триста грамм!

– Женщина, вы что, глухая? Вы сказали – три кило! Сегодня все как взбесились! Все расхватали! Скоро прилавок разнесут.

– Я…

– Я передумала! – орала тетка у нее за плечом. – Килограмм российского и килограмм пошехонского. Если вы не берете, – она обратилась к Петрищенко, – я возьму.

– Да бога ради, – с сердцем ответила Петрищенко, но тут же с ужасом осознала, что остается вообще без колбасы. Она пошире расставила ноги, укрепившись у прилавка.

– Пока вы меня не обслужите, я не уйду! – заорала она в полный голос, чувствуя, как искажается лицо и сползают набок очки. – Или вы меня… или я на вашу лавочку… санэпидстанцию! Я, между прочим, завотделом! А у вас крысы в подсобке! Вот хлеб, видите?

Она выхватила батон и ткнула его через прилавок отшатнувшейся продавщице.

– Вот сука-то, – отчетливо сказал кто-то за ее спиной.