Так плохо, как сегодня - Виктория Токарева

А что она видит? Стройка зимой – замерзшая грязь, как застывшие волны. Стройка осенью – грязь, без конца и края, как жидкая планета. Секции строящегося дома – железобетонные и холодные, как пчелиные соты, сработанные чертом. И прораб Скороспелов.

Сидоров вдруг поднялся, стал двигать мебель. Кровать Киры вплотную придвинул к Надькиной. А на место кровати притащил шкаф, поставил, как ширму. Отгородился.

– Зачем это? – удивилась Кира.

– Я спать хочу, – дипломатично объяснил Сидоров.

Кира слышала, как он раздевается. Потом ложится. Их разделяло нечто большее, чем шкаф. Она ощущала отчужденность, почти враждебность Сидорова, будто это был не половозрелый мужчина, а бурый медведь. Странно даже.

Кира тоже разделась и легла. Потушила свет. Стало тихо. Офицер не спал. Дышал за шкафом.

– Как ты живешь? – поинтересовалась Кира, вытягивая на контакт.

– В каком смысле?

– Ну, расскажи свой день.

– Зачем? – Сидоров сопротивлялся контакту.

– Интересно. Вот утром встал. Дальше что?

– Чай пью, на работу иду, – нехотя ответил Сидоров.

– А там что?

– Там? – Сидоров задумался. В самом деле, что там? Солдаты. Живые и мертвые. И полуживые. Выкарабкиваются из пропасти. Пока карабкаются, ни о чем не думают. Приезжают матери, невесты, привозят варенья, соленья – поддержать своих. Сидоров говорит солдатам, что они герои. Герои, конечно, но калеки. Вот об этом они и думают после того, как выкарабкаются. И смотрят перед собой в одну точку.

– Там работа, – сухо ответил Сидоров. – Воспитательная.

– Ну а после работы?

– Иду домой. Обедаю.

– Что ешь?

– Картошку с мясом. Компот.

– А потом?

– Уроки у сына проверяю. Телевизор смотрю. Спать ложусь.

– С женой?

– Само собой.

– А ты давно женат?

– Двадцать лет.

– Двадцать лет с одной и той же?

Сидоров удивился вопросу.

– Женат двадцать. А еще встречались три года. Так что двадцать три.

– А пистолет у тебя есть?

– Есть. А что?

– Застрелись.

– Это почему?

– Чем так жить, лучше застрелиться. Каждый день одно и то же: политпросвет, мясо с картошкой, жена.

– А у тебя что, каждый день разное?

– У меня мечта есть.

– Это какая?

– Любовь и путешествия.

– Ты уже путешествовала. Чуть не повесилась.

– Ну и что? Жизнь – движение. А у тебя – болото стоячее.

– Так это если не любить, – спокойно возразил Сидоров. – Тогда действительно можно застрелиться. Когда все противно. А я в своем дне все люблю: и работу, и семью, и картошку. В этом же дело…

Кира подумала над сказанным. Сделала заключение:

– Ты не можешь начать новую жизнь и не можешь застрелиться. У тебя только один выход: воспевать свою убогую жизнь.

Сидоров промолчал.

– Обиделся? – проверила Кира.

– С такими, как ты, в разведку не пойдешь, – посожалел Сидоров.

– Какая разведка на фиг? – удивилась Кира. – Это пятьдесят лет назад в разведку ходили, на животе ползли. А сейчас разведка со спутника… Знаешь, в чем твое счастье? Твое счастье в том, что ты не догадываешься, КАК ПЛОХО ТЫ ЖИВЕШЬ.

Вот тут по Кириным расчетам Сидоров должен был возмутиться и даже, может быть, вскочить. Пойдет разборка. Потом примирение. И все кончится тем, что они заснут рядом. И она положит голову на его плечо. Можно даже больше ничего. Только вместе заснуть и чувствовать во сне надежное теплое плечо.

Из-за шкафа донеслось ровное дыхание. Офицер уснул. Не отреагировал. Странно даже. Уснул, медведь несчастный.

Сидорову снилась финская баня с громадными раскаленными камнями на топке. Когда на камни попадали брызги воды, они отвечали адским шипением. Вдруг отворилась дверь, и кто-то швырнул на камни его сына. Сидоров проснулся от собственного крика. Проснулся и сел и в ту же секунду понял, что этот ужас был сном. СНОМ. А наяву он в чужой комнате, и перед ним стоит голая баба. Сидоров подумал, что это продолжение сна. Видение № 2. Но, проморгавшись, понял, что это Кирка. Стоит и таинственно улыбается.

Сидоров чего-то испугался, спустил ноги на пол и начал торопливо одеваться.

– Да ладно, ложись, – добродушно сказала Кирка. – Испугался…

Она отошла. А Сидоров продолжал и продолжал застегивать свои бесчисленные пуговицы. Потом подхватил шинель и вышел через окно. Как и вошел.

По небу быстро плыла луна, значит, ветер гнал облака. Было и темно и светло одновременно. Кирка смотрела, как он уходит с прямой спиной, твердо ступая сапогами.

– Эй! – позвала она. Не спросила, как зовут. Но тут же сообразила: Миша. Как того, из моря. – Миша! – окликнула Кирка.

Но Сидоров прибавил шагу, свернул за угол и стал недосягаем для глаза.

Кирке стало обидно. Вот. Ушел. Порядочный мужик. Любит свою бабу двадцать три года. И все. И она за ним как за каменной стеной. А Кирке все какие-то прощелыги попадаются. Други игрищ и забав. Бог с ними, с путешествиями. Осесть бы с порядочным человеком. Дите родить, комнату свою, прописку московскую. Все как у людей. Кирка стала толкать шкаф на место, но он кренился набок. Норовил упасть. Пришлось нагнуться, тащить за нижнюю планку.

Сидоров влез в первый попавшийся автобус. До отхода поезда – два часа, и он успеет на вокзал в любом случае, даже если этот автобус идет в другую сторону.

Спать не хотелось, но настроение было мутное. Почему-то опять вспомнилась актриса с ее сыном. Бабе под шестьдесят, а парню восемнадцать. В сорок лет родила. Вот и нервничает. Это ему, Сидорову, – он задастый. А матери – сыночек единственный, и не для того она его растила, копила, чтобы армия развинтила по частям. Хорошо еще с Афганистаном завязали. А то и вовсе получила бы без рук, без ног. Она сказала: «Вы же не собака». Вот именно, что собака, которая стережет чужое добро. А что у него есть своего? Шесть соток садового участка, дома стоят, нюхают друг друга окнами. И все за бетонным забором, как в зоне. Только колючей проволоки не хватает. Даже эта проститутка понимает, как плохо он живет. Сидоров вдруг увидел ее светящееся в темноте перламутровое тело с тугими резиновыми грудями, с бедрами, грешным треугольником. И чего сбежал?

Но он уже сбежал от Кирки и не доехал до вокзала. И болтался по улицам и переулкам в неизвестном каком-то маршруте.