Том 7. Последние дни. Пьесы, киносценарии, либретто. «Мастер и Маргарита», главы романа, написанные и переписанные в 1934–1936 гг. - Михаил Афанасьевич Булгаков

Эп. 18.

...которая в точно таком же сидела сейчас за самоваром и наливала сидящему перед ней Чичикову чай. Хозяйка была женщина пожилых лет, одна из тех матушек, небольших помещиц, которые всегда плачутся на неурожай, на убытки, а между тем набирают понемногу деньжонок в пестрядевые мешочки, размещенные по ящикам комодов.

— А у вас, матушка, хорошая деревенька, — заметил Чичиков, принимая чашку с чаем. — Сколько в ней душ?

— Душ в ней, отец мой, без малого восемьдесят, — склонив голову набок, ответила хозяйка, — да беда, времена плохие, прошлый год неурожай был...

— Однако, — перебил ее Чичиков, — мужики на вид у вас дюжие, избенки крепкие. Но позвольте узнать фамилию вашу. Я так рассеялся. Приехал в ночное время, в дождь...

— Коробочка, коллежская секретарша.

— А имя и отчество?

— Настасья Петровна.

— Настасья Петровна? Хорошее имя, Настасья Петровна. У меня тетка родная Настасья Петровна.

— А ваше имя как? Ведь вы, чай, заседатель.

— Нет, матушка, — ответил Чичиков, усмехнувшись, — «чай, не заседатель», а так, ездим по своим делишкам.

— А, так вы покупщик! Как жаль, что я так дешево продала купцам мед, ты бы, мой отец, наверно, купил его подороже.

— Нет, мед я не купил бы.

— Что ж? Разве пеньку?

— И пеньку не купил бы. Скажите, матушка, у вас умирали крестьяне?

— Ох, батюшка, осьмнадцать человек! — сказала старуха вздохнувши. — И умер такой все славный народ, все работники.

— Уступите-ка их мне, Настасья Петровна?

— Кого, батюшка?

— А вот этих, всех, что умерли.

— Да как же уступить их?

— А просто так. Или продайте. Я вам за них деньги дам.

— Это как же, право... — произнесла старуха, выпучив на него глаза. — Я что-то в толк не возьму. Нешто ты хочешь откапывать их...

— А это уж мое дело.

— Да ведь они же мертвые.

— А кто же говорит, что живые. Ведь они в убыток вам, вы за них подать платите, а я вас избавлю от платежа, да еще заплачу вам рубликов пятнадцать. Ну, как, а?

— Право, не знаю... Я ведь мертвых еще никогда не продавала.

— Еще бы! — усмехнулся Чичиков. — Это бы скорей походило на диво! Да неужто вы думаете, что в них есть какой-нибудь прок?

— Нет, этого-то я не думаю, меня только затрудняет, что они мертвые.

— А платите вы за них, как за живых...

— Ох, мой отец, и не говори!.. — подхватила помещица. — Еще третью неделю внесла больше полутораста.

— Вот видите, а теперь я буду платить за них, а не вы. И даже крепость свершу на свои деньги, понимаете?

Старуха задумалась. Она видела, что дело как будто выгодное, да только слишком небывалое, а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик; приехал бог знает откуда, да еще в ночное время...

— Так что ж, матушка, по рукам, что ли? — теряя терпение, спросил Чичиков.

— А может, ты, отец мой, обманываешь меня, может, они того... больше стоят?..

— Эх, какая вы! — вскричал Чичиков. — Да что же они стоят. Ведь это прах. Просто прах! А я вам даю деньги, пятнадцать рублей. Ведь это деньги. Вы их не сыщите на улице. Вот признайтесь, почем продали мед?

— По двенадцать рублей за пуд.

— Так это же мед! Вы заботливо собирали его, может быть год, ездили, морили пчел, кормили их зимой в погребе и получили за труд, за старание двенадцать рублей. А тут вы ни за что, даром, берете пятнадцать.

После таких убеждений Чичиков почти уже не сомневался, что старуха, наконец, поддастся.

— Право, — отвечала помещица, — мое такое неопытное вдовье дело! Лучше уж я маленько повременю, авось понаедут купцы, да применюсь к ценам.

— Страм, матушка! Страм! — вконец выйдя из себя, вскричал Чичиков. — Ну что вы говорите! Кто же станет покупать их! На что они им?

— А может, в хозяйстве-то как-нибудь под случай понадобятся... — возразила старуха и, не кончив речи, открыла рот и уставилась на Чичикова почти со страхом, желая знать, что он скажет.

— Мертвые в хозяйстве! — рассмеялся вдруг Чичиков. — Эх, куда хватили! Воробьев разве пугать по ночам в вашем огороде?

— С нами крестная сила! — крестясь, испуганно проговорила старуха. — Какие страсти говоришь.

— А впрочем, ведь кости и могилы у вас останутся, перевод только на бумаге. Ну, так как же? А?

Старуха вновь задумалась.

— О чем же вы думаете, Настасья Петровна?

— Может, я вам лучше пеньку продам...

— Да на что мне ваша пенька? — опять возмутился Чичиков. — Я вас совсем о другом, а вы мне про пеньку. Так как же, Настасья Петровна? А?..

— Право, не приберу, товар такой... Совсем небывалый...

— О черт! — вскричал Чичиков и хватил в сердцах стулом об пол.

— Ох, не припоминай его, батюшка, не припоминай! — вскрикнула, вся побледнев, помещица и, вскочив, быстро закрестилась. — Еще вчера всю ночь мне он снился, окаянный. Такой гадкий привиделся, с рогами...

— Дивлюсь, как они вам десятками не снятся! Ведь вы словно какая-нибудь дворняжка, что лежит на сене и сама не ест и другим не даст. А я хотел было закупить у вас и продукты разные, потому что я и казенные подряды веду. — Здесь Чичиков прилгнул, хоть и вскользь, но неожиданно-удачно. Казенные подряды сильно подействовали на старуху.

— Да ты не сердись так горячо, отец мой. Ну изволь, я готова отдать тебе их за пятнадцать ассигнаций. Только ты уж насчет подрядов-то, коли случится, муки ржаной, или круп каких, или скотины битой, не обидь меня.

— Как можно, матушка, — облегченно вздохнув, сказал Чичиков, стирая со лба пот платком. — Только вам надо подписать доверенное письмо на свершение крепости. Я его сейчас составлю, а вы подпишете.

Выйдя в комнатку, где он провел ночь, Чичиков тотчас же