Куда улетают ангелы - Наталия Терентьева

Я повернулась к стене. Мне было видно, как второй, который засомневался, подошел к моим сумкам и ногой пошуровал в них. Из одной вывалилась старая компьютерная мышь, моя собственная, от моего собственного ноутбука.

— Ну, ясно, — сказал он. — Ладно, давай, пошли, — он весьма ощутимо пнул меня в спину.

Я повернулась к нему. Какие плохие глаза, ну какие плохие… Ничего ему не объяснить, он ничего не слышит.

— Куда?

— В отделение! «Куда»! Туда!..

У меня стало горячо в голове и снова затошнило. Варька…

— Я не могу… У меня дочка заболела… У нее температура…

Сержанты заржали.

— Ой-ё, ну ты еще чего-нибудь скажи… Давай, двигай копытами…

— Да у меня такси во дворе стоит…

— Видели мы, как мужик какой-то линял! Это с тобой был?

Я не понимала, валяли они дурака, лениво и нагло — за деньги, им обещанные, или действительно думали, что я воровка. Я не знала, как мне с ними себя вести. Если сейчас меня запрут до утра — пока придет какой-нибудь местный следователь, — что я буду делать? Варьку отвезут с температурой сорок в больницу…

— Послушайте… я журналистка, я в ТАССе работаю… Хотите, позвоните…

— Ага, а я — Леонид Якубович! — это сказал тот, второй, который сомневался.

— Возьмите мой телефон, в сумке, пожалуйста, позвоните… Я скажу вам свой адрес, телефон, московский…

— Да нахрена нам твой телефон… Разве что в гости пригласишь! — он переглянулся со вторым. — А, Федотыч?

Бред происходящего был очевиден. Меня уже заталкивали в полицейский газик. Сумка моя осталась на даче. В сумке — деньги, ключи от квартиры, мобильный телефон.

— Возьмите мою сумку, пожалуйста. Там ключи, телефон.

— Паспорт, да?

— Паспорта нет. Но… Я вам заплачу. В смысле — компенсирую неудобство. За ложный вызов.

— Ишь ты!..

Неожиданно я услышала в голосе «да».

— Пожалуйста. Моя сумка лежит на кухне. Кажется…

Сержанты переглянулись. Отошли. О чем-то поспорили. Сколько, интересно, предложил им Виноградов? То есть Гриша от Виноградова… Скорей всего, он вообще ничего не предлагал. Просто Гриша позвонил сыну, и тот попросил своих приятелей меня попугать, чтобы неповадно было.

— Послушайте, я ведь правда жена хозяина, просто мы поссорились, я вещи свои решила забрать, у него любовница, а… у меня дочка… Вот ее качели… Дочку зовут Варя… она заболела… Я — Елена Воскобойникова, журналистка… Вы посмотрите все вещи… там Варины майки и мои… а мышка от компьютера тоже моя… Я могу ее оставить… — Я говорила все подряд, быстро, надеясь, что хоть что-то попадет в цель.

— Слушай, не трынди. Вылезай обратно, иди за своей сумкой, — неожиданно сказал первый, который все хватался за кобуру.

Я быстро пошла к дому и становилась.

— Но… у меня нет ключей.

— Как же ты в дом попала, «хозяйка»?

— У меня… муж ключи отобрал. Гриша мне открыл. Мы же поссорились с ним. В смысле — с мужем.

Они опять переглянулись. Второй, «хороший», отправился за Гришей. Гриша пришел, не глядя на меня, открыл дверь. Мне показалось, что ему очень стыдно. Я сходила за сумкой, достала на кухне все деньги, какие там были — не густо, — две тысячи рублей, те самые, что я должна была заплатить шоферу, и еще пятьсот рублей и двадцать долларов. Но мне же надо еще добраться до Москвы. До электрички здесь пешком минут двадцать всего, но ходят эти Звенигородские электрички раз в час, тем более вечером…

Я подошла к полицейским.

— Вот, спасибо за… доверие… — я протянула им по тысяче.

Этого точно было мало за доверие, я сразу это поняла и протянула еще двадцать долларов. Я бы дала и Грише, за его жалкую душу лакея, но мне надо было оставить деньги на обратную дорогу.

— Я возьму вещи, свои вещи?

Сержанты посмотрели друг на друга, на меня и оба отвернулись.

— Пойдемте со мной, если хотите… Только там, у нас, и брать-то нечего. Телевизор и газонокосилку, и та в сарае стоит. А! Есть кое-что! — Хорошо, что я вспомнила.

Когда я вышла с сумками, навешанными на одну руку, обнимая другой четыре бутылки прекрасной водки и бутылку невероятно дорогого коньяка, который Виноградову подарили на Новый год, полицейские разулыбались. Ну, вот и хорошо. Они попытались со мной проститься, но тут уж я их попросила довезти меня хотя бы до ближайшего шоссе, где я могла бы поймать машину.

— А чё, Санек, смотаемся до трассы? — это предложил тот, что мне чуть было не поверил с самого начала.

— Ну давай, — ответил тезка Виноградова, пытаясь аккуратно пристроить запотевшие бутылки водки под сиденьем.

Я вытащила их из морозильника, где они хранились вместе с маленькими стаканчиками. Водка должна быть ледяная, к ним — замороженные стопочки, а сердце подавальщицы, жаждущей необыкновенного секса — горячее… Руки же — свободные, без обручальных колец, и пустынная голова, чтобы Виноградов мог вдувать туда любую милую ему на сегодня мысль. И выдувать, как только она ему становилась неактуальна, его собственная мысль в совершенно посторонней голове.

— Лена! — мне опять звонил тезка милиционера Санька, Виноградов Саша. — Варька заболела. Ты знаешь? Почему ты не с ней?

Я привыкла к его поворотам на 180 градусов, на 360, но, видимо, для того дня мне было многовато. Я не смогла даже сначала что-то ему ответить.

— Я спросил тебя, почему ты не с Варей, у которой температура сорок?! Мне звонила Неля.

— Но я же в полиции, как ты и просил, — я покосилась на сержантов, которые везли меня сейчас до трассы. Но они, похоже, перестали мной интересоваться.

— Ваньку не валяй! Я с Гришей только что разговаривал. Ты вещи забрала напрасно. Ну, я увлекся. И что?

— Да, понятно.

Ему, видимо, показалось, что мне это на самом деле понятно.

— Нам всем нужно просто глотнуть свежего воздуха. Понимаешь, Ленка…

— Нам всем — это тебе?

— Да, мне. Зачем ты забиваешь гвозди? Может, все это закончится через пятнадцать минут, а может послезавтра.

— Мне ждать до послезавтра?

— Тебе просто — ждать. И не делать резких движений. Тебе сказано было: «Замри!» А ты — что?

— Сколько ждать, Саша?

— Не знаю. Месяц, два. Три…

— А чего ждать? Свадьбы вашей? Чтобы ты пригласил меня развлечь повара? Раз уже на другое не гожусь.

— Слушай, Воскобойникова, а что, по-человечески нельзя расстаться? Без грязи?

Я не знала, смеяться мне или плакать, это Саша говорит — мне! У меня вырвался нервный смешок.