Детство Левы - Борис Минаев

— Я понял, дядя Юзя, — послушно сказал я. — Пошли домой, пожалуйста.

— Нет, я вижу, что ты не понял! — сказал дядя Юзя. — Поэтому сейчас, прямо вот на этом самом месте, я дам тебе может быть главный урок в твоей жизни. Слушай и запоминай! Это будет для тебя поважнее всякой школы.

Дядя Юзя стал оглядываться в поисках подходящего объекта для своего показательного урока.

— Послушайте! — громко обратился он к спешащему мимо человеку. — Остановитесь на секундочку!

Я в ужасе замер.

Мужчина чуть не споткнулся от неожиданности.

— А в чём дело? — недовольно сказал он.

— Нет, ничего, — неожиданно мягко сказал дядя Юзя. — Просто я хотел узнать ваше мнение. Как вы находите: в этом дворе дети могут нормально расти и развиваться?

— Что? — грозно пробасил мужчина, надвигаясь на дядю Юзю могучей грудью.

Но дядя Юзя был абсолютно хладнокровен.

— Я вас спрашиваю, — повысил он голос, — в этом дворе есть условия для хоть какого-нибудь воспитания подрастающего поколения? Вы-то сами где живёте?

— Я? Вон в том дворе… — мужчина показал рукой и уставился на дядю Юзю во все глаза.

— У вас там детская площадка есть? — строго спросил дядя Юзя.

— Вроде есть… — мужчина неуверенно оглянулся и стал быстро покрываться потом.

— Вот вы здесь часто ходите, как я смотрю, — вкрадчиво сказал дядя Юзя. — Я сужу просто по вашей походке. Ходите на работу или в магазин. А вам не приходило в голову обратить внимание на этих пацанов, которые у вас под ногами гоняют в футбол на асфальте, рискуя покалечиться? Вы не обращали внимания, в каких условиях проходит их детство? Вы сами кто по профессии?

Мужчина кашлянул и вдруг побежал прочь от дяди Юзи, часто оглядываясь.

— Сумасшедший какой-то, — пожал плечами дядя Юзя. — Ну ладно, я вижу, тут действительно не с кем разговаривать. Пошли в ЖЭК. Ты дорогу знаешь?

— Нет! — закричал я.

— Что «нет»? — удивился дядя Юзя. — Что значит «нет»?

Трудно передать словами чувства, которые охватили меня в эту минуту. Именно здесь, на асфальте нашего двора, при ярком свете летнего утра, я вдруг впервые обнаружил, что дядя Юзя уже сильно немолодой, и даже можно сказать потрёпанный жизнью человек. Седой хохолок на его лысоватой голове смешно трепыхался от ветра. Он стоял в плаще-болонье, который страшно шуршал. Стоял и смотрел на меня пронзительным жёлтым взглядом.

— Пожалуйста, не надо, дядя Юзя, — мягко сказал я. — Ну его, этот ЖЭК. Всё равно они ничего не сделают.

— Это верно, — вдруг вздохнул он и неожиданно послушно поплёлся за мной к нашему подъезду.

И тут я думаю самое время сказать о нём ещё несколько слов.

Если говорить честно, наш дядя Юзя вообще-то был немножечко старомоден, хотя тщательно это скрывал.

Например, папа ни разу ему не сказал о том, что не очень любит ходить в театр, больше предпочитает кино. Хотя они с мамой часто говорили об этом.

Изящный жёлтый чемоданчик, с которым дядя Юзя посещал Москву, тоже был в некотором роде обломком прежней роскоши. В то время, о котором идёт речь, командировочные люди стали предпочитать портфели.

А дядя Юзя своим чемоданчиком гордился.

— Он же трофейный! Немецкий! — говорил дядя Юзя, хлопая чемоданчик по кожаным чешуйчатым бокам. — Ему же износу не будет ещё сто лет!

Дядя Юзя вообще любил ездить. Полжизни он провёл в командировках. Профессия его называлась на мой слух странно — снабженец. «Во время войны обеспечивал фронт всем необходимым», — скромно говорил о себе дядя Юзя.

Когда у них с мамой случались ссоры, она уходила на кухню и бурчала себе под нос, что одни мерзли во время войны в окопах, а другие обеспечивали их всем необходимым. Но в глаза говорить это дяде Юзе она конечно не решалась.

Любовь к поездам, к вокзальным буфетам, к гостиницам, к «Тройному» одеколону, к парикмахерским, к свежим газетам, к рыбным консервам, к чистому прохладному утру, когда поезд подходит к перрону нового города — всё это отличало дядю Юзю от всех известных мне людей.

Он нёс свой чемоданчик сквозь целую страну, абсолютно уверенный в своей нужности и необходимости, в том, что рано или поздно всем всё объяснит и докажет. И даже расскажет, как нужно жить…

В том, как дядя Юзя тщательно гладил свои брюки, как галантно кланялся, приглашая на танец мою маму — было что-то довоенное. (Так я по крайней мере тогда думал).

Шарф дядя Юзя носил «под цвет». В карман пиджака клал «платочек треугольничком». В общем, одевался тщательно. Хотя вокруг него была уже другая эпоха. Эпоха свитеров, бород и джинсов.

К моим родителям дядя Юзя относился как к младшим. Ведь они поженились в то время, когда у него уже были взрослые дети. И точно, сын дяди Юзи Шурик был почти ровесником моего папы. Шурик тоже иногда приезжал, привозил от тёти Гали как правило воблу, которую называл «тарань». В отличие от своего папы Шурик не приглашал нас в театры, иногда не приходил ночевать, заставляя маму волноваться, часто бывал небрит и помят. Брюки носил неглаженные. Рубашку на животе забывал застегивать. Но характер у него был тоже весёлый. Выпив пива и закусив воблой, он усаживал моего папу напротив себя и говорил:

— Сима, давай споём!

И сам затягивал, отбивая такт рукой:

— Вы слышите, грохочет барабан! Солдат, прощайся с ней, прощайся с ней! Уходит взвод в туман, туман, туман… А прошлое ясней, ясней, ясней!

Мы поднялись пешком на шестой этаж — ехать на лифте дядя Юзя почему-то не захотел — вошли в квартиру… Я не знал, что будет дальше, какие меры воспитания ещё придумал дядя Юзя. Но он вдруг достал свой жёлтый чемоданчик и молча стал складывать туда бритвенные принадлежности.

— Ты что? — изумился я. — Уже уезжаешь? А мама разве знает?

— Ага, — кивнул он. — Уезжаю. Мама не знает. Так уж получилось. Очень короткая командировка. На один день. Не хотел говорить твоим… Я же обещал их сводить в театр.

Дядя Юзя был таким грустным, что я сам чуть не заплакал.

— А ты не можешь остаться? — тихо сказал я.

— Нет, — коротко сказал дядя Юзя и пошёл к двери. Потом присел на дорожку и сказал мне напоследок. — Не расстраивайся. Всё будет хорошо.

…Совершенно не помню, как произошла моя последняя встреча с дядей Юзей. Сегодня весь наш харьковский клан живёт в Израиле. Там они, наверное, осваивают местное производство, сельское хозяйство и жилищно-коммунальный сектор.

Адреса их у меня теперь нет. И у мамы тоже.

А жаль. Благодаря дяде Юзе и его взрослым сыновьям я понял простую вещь — человек живёт не только во времени. Но и в пространстве. Вернее, должен жить. Где-то должны быть «родные и близкие покойного», которым можно позвонить и к которым можно приехать с жёлтым командировочным чемоданчиком. Где-то должно быть твоё продолжение. Похожее и непохожее.