Единорог - Айрис Мердок

Эффингэм, конечно, и раньше пытался расспрашивать Пипа, но не в самом начале. Тогда деликатность, обусловленная привилегированным положением Пипа, заставляла его молчать. Но время постепенно изменило их отношения. Эффингэм стал видеть в Пипе аутсайдера, объект, принадлежащей прошлому, а когда он понял, что Пип относится к ситуации как наблюдатель, то начал слегка презирать его. Потом он пытался расспрашивать его тактично, умно, исподволь, но безрезультатно. Пип явно наслаждался, завлекая его и намекая на откровения, но держал в состоянии неизвестности и ничего не говорил. Сердясь и на себя, и на своего мучителя, Эффингэм наконец понял, что его собственное, так легко угадываемое, чувство превосходства по от ношению к Пипу помогло закрыть рот последнего. Ему следовало расспросить Пипа с самого начала, тогда, когда он считал его священным объектом, а в нем самом меньше нуждались. И все же время, постепенно работая на отношения dramatis personae, теперь опять, как он чувствовал, внесло изменение. Он вырос, приобрел большой авторитет, и ему впервые показалось, что он, несомненно, заставит Пипа говорить.

Пип уже далеко ушел вдоль ручья, и Эффингэм совершенно запыхался, когда увидел его. Он предоставил преследуемому большое преимущество. Эффингэм выехал на «хамбере»[8]Макса, который оставил внизу у дамбы.

Затем он вскарабкался по склону крутого, покрытого листьями оврага, около ручья, падавшего рядами узких оглушительных водопадов в темные расселины. Он миновал множество известняковых ступеней и столбов, которые сначала принимал за руины какого-то дорогостоящего каприза восемнадцатого века, но позже понял, что это творение природы. Теперь же он вышел на поросший вереском торфяной участок, где ручей растекался между кочками, поросшими пучками травы, в широкие блестящие заводи, которые ясное и яркое небо окрасило в металлически-голубой цвет. Там и был Пип. Он стоял в одном из прудов, закинув лесу в спокойную воду, доходившую ему до середины сапог. Эффингэм, ничего не понимавший в рыбной ловле, остановился ненадолго посмотреть, зная, что Пип чувствует его присутствие. Танец движущейся лесы беспрерывно продолжался, когда она непостижимым, но определенным образом закручивалась и раскручивалась над головой рыбака и посылала муху ласкающим движением на едва потревоженную поверхность воды.

Когда Пип решил, что заставил Эффингэма ждать достаточно долго, он ловко схватил лесу, засунул конец удочки в сапог и медленно вышел на берег, уверенно передвигая ноги в спокойном, но энергично бегущем ручье.

— Привет, Эффи. Ты не в очень-то хорошем состоянии? Все еще пыхтишь, как дельфин. Пришел поучиться?

— Нет, спасибо. Мне просто хотелось поговорить с тобой, Пип. — Конечно, теперь, увидев в пруду одинокую, погруженную в себя грациозную фигуру, он ясно понял, каким идиотством было просить любезности у маньяка, которого только что оторвали от наслаждения своей манией.

— Всегда рад побеседовать, Эффи. У тебя есть спички? Я взял трубку и табак, но забыл спички. Ты мне послан Богом.

Пип выглядел довольно внимательным и, казалось, пребывал в хорошем настроении. Но он всегда был таким. Иногда Эффингэму приходило в голову, что хорошее настроение, с которым Пип всегда приветствовал его, было результатом подавленной вспышки смеха, вызываемой почему-то у него внешностью Эффингэма.

Эффингэм вел себя с достоинством. Он достал спички и следил за тем, как влажные губы Пипа прижались к трубке. Увидел, что глаза Пипа весело расширились, вглядываясь в него, когда с трубкой было покончено. Легкий ветерок, поднявшийся ближе к вечеру, относил дым прочь через пруд и теребил остатки волос Пипа на его изящной голове.

— Ты поймал рыбу?

— Нет еще. Но надеюсь. Я пользуюсь новой мухой. Смотри. Алиса говорит, что в этих торфяных ручьях невозможно рыбачить с сухой мухой, а я считаю, можно. — С трубкой во рту Пип показал замысловато связанный крошечный красновато-золотисто-голубой предмет.

— Эти штуки совершенно не похожи на настоящих мух, — сказал Эффингэм. — Где у нее крылья?

— Крылья не нужны. Видишь ли, форель не может увидеть крылья. А мы стремимся представить ее с точки зрения форели.

— Из чего она сделана?

— Из искусственного шелка и человеческих волос.

Эффингэм пристально смотрел на красновато-золотистую вещь с внезапным непонятным содроганием.

— Чьих?

— Кэрри. Это обязанность горничных. И Таджа тоже, только я нахожу, что его шерсть несколько тяжеловата.

— Таджа нет с тобой? — Эффингэм все еще не мог прийти в себя из-за этих волос.

— Нет. Форель бы приняла его за выдру!

— Ты ловишь форель? Или все, что попадет?

— Больше ничего не попадет в это время. Сентябрь — лучший месяц для форели. Хотя вокруг есть множество и других рыб. Щука, например. Я только что видел огромную. Раньше громадная щука водилась в маленьком озере, которое, как ты знаешь, стало причиной наводнения. Дэнис говорит, что видел здесь однажды щуку пяти футов длиной, и я верю ему. Интересно, куда подавались эти щуки. Замечательная рыба, хотя и вселяет порой ужас. Крупные, как правило, самки. Они часто съедают своих мужей, ха-ха!

— Ха-ха, — отозвался Эффингэм. Он чувствовал, что уже вполне достаточно говорить о рыбе. — Послушай, Пип, не присесть ли нам, пока ты куришь свою трубку. Есть много вещей, о которых я хочу поговорить с тобой и о чем, я думаю, мне следует знать. Я достаточно долго ждал. Извини, что я догнал тебя здесь, но мы не могли говорить в Райдерсе. Ты понимаешь.

— Разве? — спросил Пип. — Что ж, здесь много места и вполне уединенно.

Они сели на камень. Эффингэм сразу же ощутил, что здесь даже слишком много места и слишком уединенно. Небо, куда взлетал невидимый жаворонок, было чрезмерно большим и высоким, и они под ним выглядели крошечными и незначительными со своей заговорщической беседой. Над прудом, медленно размахивая крыльями, пролетела цапля, на мгновение отбросив на него тень, затем она опустилась в отдалении и встала неподвижно в верхнем течении ручья. Водяная крыса, чуть подняв нос над водой, взбороздила поверхность аккуратной волной и исчезла на берегу. Оляпка, как неугомонная тень, перемещалась с камня на камень. Элизабет бы сказала, что все это напоминает картину Карпаччо.

— Что из себя представляет Джералд Скоттоу? — спросил Эффингэм.

Пип смотрел в сторону, на пруд, слегка насвистывая через трубку.

— Смотри, все поднимаются на ужин к вечеру.

По воде пробежали едва заметные крути.

— Давай, Пип, — сказал Эффингэм. — Я заслуживаю откровенности.

— Я не знаю, чего ты заслуживаешь, Эффи, — сказал Пип. — Но ты явно преувеличиваешь мои знания, а я между тем ничего не знаю, так же как и ты. — Он стал поправлять муху.

— Проклятый лжец, вот ты кто, — пробормотал Эффингэм. Он никогда не понимал, какую линию поведения выбрать с Пипом: вежливую, шутливую, резкую, вкрадчивую, — он испробовал их все.