Пересуды - Хуго Клаус

— Добрый день. Вернее, добрый вечер, — поприветствовал пришельца пастырь.

Пришелец, похоже, был солдатом: прямые плечи, коротко остриженные пепельные волосы, ноги расставлены. Он выпрямился, сунул что-то в карман штанов и, повернувшись, выставил правую ногу вперед; высокие башмаки его были заляпаны желтоватой грязью. Лицо, не лишенное приятности, портили только густые, сросшиеся брови.

— Когда-то я был одним из лучших, — произнес парень с антверпенским акцентом. — Сотню машин открывал на раз. Но пальцы теряют сноровку. Как и все остальное, да?

— А зачем тебе моя машина?

— Одолжить хотел. Клянусь. Ты получишь ее назад без никакой царапинки.

— Ты — из Антверпена.

— Почти, из Бургерхаута.

Надо выглядеть мужчиной в глазах этого несчастного грешника, подумал пастырь.

— Я должен смотаться в Бургерхаут, — продолжал грешник, словно они беседовали у стойки бара. — К подружке. Звать Милка.

Милка. Ну и имечко: так обычно называют телок или уж очень глупых девок. Глупа, но мила.

Преподобный поскреб горло, надо бы сказать что-то успокаивающее, чтобы спасти и себя, и его от неминуемой конфронтации, которая может привести к кровопролитию. Но я — трус перед лицом мародера.

— Мне пора исчезнуть, — продолжал мародер. — Я уже понял. Здесь мне не жить. Все на это указывает. Надо сказать adieu Милке и моему здешнему другу.

— Катрайссе?

— Рене Катрайссе. Ему-то придется остаться. Он помирать приехал.

Возможно, он фельдшер, какое у него утомленное лицо, как печально опущены уголки губ.

— Что это там у вас играет — не номер Пять, А-мажор? Менуэт? — спросил фельдшер.

— Да. Вариация в а-мажор Моцарта. Четыре инструмента вступают одновременно, для ранних работ Бетховена — большая редкость.

К тому времени, когда я должен был произнести формулу отпущения грехов, последние из молившихся у гроба покинули церковь. Потому что он тоже пришел, чтобы умереть.

Они слушали четвертую часть, allegro, и храп Дианы.

Потом парень заговорил:

— На мне ни пятнышка. Можете осмотреть меня всего, с головы до ног. Объясните мне, вы, специалист по грехам и искуплению, почему заболел Рене Катрайссе, а не я. Я больший грешник, чем он, гораздо, гораздо больший. Почему милосердие не простерлось над ним, почему оно избрало других: его брата, его отца?

— Его мать.

— Нет, мать — нет.

— Нет? — спрашивает пастырь, не чувствуя желания простить его, лишь болезненное стеснение в груди, и прижимая ладонь к бешено колотящемуся сердцу. — Выходит, во всем виноват Рене? — с трудом произносит он.

— А кто не виноват? Просто один виноват больше, другой — меньше, но какая, собственно, разница? Ладно, пошли.

— Куда? (На плаху.)

— За ключами от машины.

— Они на кухне. — Пастырь двинулся к дому. — Осторожно, здесь плитка плохо закреплена.

На кухне Шарль сунул в карман куртки бутылочку Mont-Redon. И получил ключи от автомобиля из дрожащей руки хозяина.

— Ты, — сказал Шарль, — не очень-то достойно выглядишь, — и пошел к автомобилю, по пути бросив застывшему на ступенях Е.П. Ламантайну: — Послезавтра машина будет на парковке у станции Дёрне. Клянусь, клянусь!

Скерццо.

На другой день Е.П. Ламантайн отправляется в лавку, расписанную свастиками.

— Что за вид у вашего дома, Альма, надо бы почистить стены!

— Никогда.

— Это выглядит, как провокация. Я и не знал, что ты окажешься такой упрямой ослицей.

Она угощает его metserke, слабым геневером для каменщиков, которые в изобилии потребляют его, чтобы согреваться холодными зимами, не опасаясь свалиться с лесов.

— Рене? Я не имею на него влияния, — говорит Альма, — и никогда не имела. И потом, в его состоянии…

— Нет такого состояния, которое нельзя было бы ухудшить.

Альма закуривает сигарету, горький дым напоминает о фразе «Табак ослабляет десны», которую Учитель Арсен послал как-то в «Варегемский вестник» на конкурс «Лучший слоган».

— Альма, я должен поговорить с Рене.

— Он в лесу.

— Вместе со злодеем Шарлем.

— Свежий воздух полезен. Да и сколько там времени ему осталось.

Входит Дольф с пучком порея.

— С собственного огорода, Ваше Преподобие, никакой химии. Нашей Диане должно понравиться.

— Благодарю, Дольф.

— Я землю, сколько мог, смыл.

— Альма, ты не осознаешь масштабов того, что натворил Рене.

Глядя в ее разом окаменевшее лицо, он не знает, что сказать.

Едва Дольф со своим пореем удаляется в кухню, пастырь выходит на улицу.