Бунт Афродиты. Tunc - Лоуренс Даррелл

— если у тебя несчастливая судьба. Я уже несколько лет, как изучаю Абраксас, и знаю, что у меня несчастливая судьба. Знаете, как я защищаюсь?

Я отрицательно покачал головой. Он снял с кольца для ключей маленькую халдейскую бронзовую пластинку, на которой было написано следующее заклинание:

S

А

Т

О

R

А

R

Е

Р

О

Т

Е

N

Е

Т

О

Р

Е

R

А

R

О

Т

А

S

Баньюбула кивал, как китайский мандарин.

— Я только хочу показать вам, что уже всё испробовал. Даже поил жену любовными зельями, но они её лишь едва в могилу не свели. А ведь я добра ей желал. Надеюсь, вы меня поймёте и простите. — Я кивнул в знак прощения.

— О Господи! — воскликнул Баньюбула, с такой жадностью выпив свой стакан, словно его мучила жажда. — Моя скорбь безгранична, безгранична. — На мой взгляд, его восклицание было излишне пафосным, но я промолчал.

— А что бы изменилось, если… если бы все ваши переговоры завершились успешно? — поинтересовался я.

Его крупное безволосое лицо моментально изменилось, выразив бурный восторг.

— Ах, тогда всё было бы иначе, неужели не понимаете? Я был бы одним из них.

Бармен начал демонстративно громко хлопать ставнями и дверью, открыто показывая, что закрывается; на просьбу налить нам ещё ответил отказом.

— Вот видите? — сказал граф. — И всю жизнь так, сплошные отказы — везде и во всём. — Он скривил губы, готовый расплакаться от жалости к себе, но мужественно сдержался.

— Думаю, пора идти спать, — сказал я как мог бодрее. И с немалыми усилиями проводил зевающего графа наверх.

— Нет смысла раздеваться, — безмятежно сказал он, рухнув на кровать. — Покойной ночи.

У двери я обернулся и увидел, что он сверлит меня одним глазом.

— Чувствую, — сказал он, — вам до смерти хочется спросить меня о нём. Но я мало что знаю.

— Может Сиппл работать на Мерлина?

— Конечно. Во всяком случае, они телеграфировали и телефонировали Ипполите, прося её, нас, срочно переправить его в Полис.

— Но чем мог заниматься Сиппл? Шпионить? Баньюбула зевнул и потянулся.

— Что касается того юноши, которого вы… нашли, то он тут ни при чём. Я хочу сказать, что это никак не связано с фирмой. Это всё личные дела Сиппла.

— Но как вы узнали об этом?

— Сиппл рассказал мне. Он отрицает, что причастен к его гибели.

— В газетах не было ни слова; кто-то же должен был обнаружить тело. Кто всё-таки замял это дело?

— На Ближнем Востоке, — вздохнул Баньюбула, — лондонскому детективу нечего делать; тут у стольких людей могут быть совершенно немыслимые мотивы… То есть, предположим, хозяин дома, где жил Сиппл, подумал, что если труп обнаружат, то трудно будет сдать квартиру кому-то другому. Что он делает? Суёт его в мешок и спускает в канализационный люк или тащит на вершину Гиметтоса и бросает в какую-нибудь расселину — там есть такие, что дна не видно, настоящие пропасти, куда никто никогда не суётся. — Баньюбула откашлялся и продолжал ещё тише: — В своё время, когда я ещё ухаживал за моей женой, мне пришлось избавиться от соперника схожим образом; хотя в моём случае всё было сложней из-за шантажа и угроз.

— Вы убили человека? — с восхищением спросил я.

— Хм… да… пожалуй что, — скромно ответил граф. Он откинулся на подушку, закрыл глаза и ровно засопел. Затем, не открывая глаз, заговорил, немного напоминая прорицателя: — Вы обращали внимание, Чарлок, что большинство вещей в жизни происходит помимо нас? Мы замечаем их лишь уголком глаза. И что любое событие может быть следствием любых других событий? Я хочу сказать, что, видимо, для каждого явления существует дюжина подходящих объяснений. Вот отчего наши логические умопостроения столь неудовлетворительны; но, увы, иного нам не дано, кроме нашего слабого разума. — Несомненно, он хотел добавить что-то ещё, но тут сон окончательно одолел его, и мгновенье спустя челюсть у Баньюбулы отвалилась и он захрапел. Я выключил свет и тихо притворил за собой дверь.

* * *

Сакрапант оказался человеком слова и появился на другое утро минута в минуту — но теперь в большой американской машине с турком-шофёром, одетым в нечто, напоминающее заляпанный кровью халат мясника. Он был оживлён и мил в машине, которая, грохоча на выбоинах, неслась в район прибрежных кварталов через базарные площади, ныне потерявшие свою живописность из-за ужасных европейских обносков, в которые облачены жители этой искусственно осовремененной страны. Турки в столице в лучшем случае словно одурманены опиумом или оглушены дубинкой; европейская одежда заставляет их стремиться и к порядку в мыслях. Разумеется, я высказал свои ощущения в более мягкой форме, но мистеру Сакрапанту достаточно было намёков, чтобы правильно понять направление моих мыслей. К моему удивлению, он яростно запротестовал:

— Они, может, народ вздорный, но им мы обязаны своими самыми крупными успехами. Фирма поддерживала связь с партией Мустафы, когда она была ещё тайным обществом.

Фирма была в курсе его планов, знала, что когда его партия придёт к власти, то запретит фески и арабский алфавит. И фирма ждала своего часа. Мы сумели подкупить кого нужно, и в тот самый день, когда вышел фирман[47], в порту пришвартовалось шесть наших пароходов с кепками. Мы также заключили контракт на печатанье марок и государственных бланков — несколько месяцев мы ввозили печатные станки. Понимаете, о чём я? Бизнес в Леванте — вещь довольно специфическая.

Он аж раскраснелся, напыжась от гордости. Я прекрасно всё понял, о да.

Допотопная контора, стоявшая среди зловонных портовых складов, где хранились дублёные кожи, производила сильное впечатление; внутренние стены трёх больших цехов были снесены, так что образовалось одно огромное помещение. Здесь бок о бок сидели мерлиновские служащие, их столы буквально упирались друг в друга. В воздухе стоял гул, как от разворошённого осиного гнёзда, ему вторил глухой шум электрических вентиляторов. Впечатление было такое, будто работа здесь кипит круглые сутки, не прерываясь на ночь, — лица сплошь греческие, еврейские, армянские, коптские, итальянские. Помещение заливал неестественно-театральный свет, исходящий будто из ниоткуда. Сакрапант шёл между столов, преисполненный гражданской гордости, и кивал направо и налево. По тому, как его приветствовали, я понял, что все здесь его очень любят. Он напоминал человека, который показывает гостю свой сад, порой останавливаясь, чтобы сорвать цветок. Он представил меня, как говорится, походя, нескольким сотрудникам; все они говорили по-английски, так что мы благополучно обменялись любезностями. Так же он представил меня и сидевшим в углу, отделённом перегородками от общего помещения, троим пожилым господам со швейцарским выговором и наружностью, властным и строгим.