Зонтик на этот день - Вильгельм Генацино

– За что бы я ни принималась, – говорит фрау Балькхаузен, – я заранее знаю, что на меня обязательно рано или поздно нападет тоска. Скорее рано, чем поздно. В последнее время мне совсем уже тошно стало, и я поняла, с этим надо что-то делать… И тут я встретила вас. Я вздрагиваю. Хорошо, что фрау Балькхаузен этого не замечает.

– А какого типа скука вас беспокоит? – спрашиваю я. – Индивидуально-частного порядка или общественно-массового?

– Что значит «индивидуально-частного порядка»? – спрашивает фрау Балькхаузен.

– У вас не бывает такого ощущения, – спрашиваю я, – когда вы находитесь наедине с собою, будто скука возникает у вас внутри, а вы ничего не можете с нею поделать, вы просто начинаете резко чувствовать этот неожиданный очаг воспаления?

– Точно, точно. Такой совершенно неожиданный очаг воспаления.

– Это называется скука индивидуально-частного порядка. А бывает еще по-другому: вот вы находитесь среди людей, в театре, например, или в бассейне, или еще где, вы общаетесь с людьми, вы довольны, потому что вы, собственно говоря, и пошли в театр или бассейн для того, чтобы приятно пообщаться и развлечься. Но потом вам вдруг начинает казаться, что все это развлечение на самом деле не развлечение, а одна сплошная скука.

– Точно! Именно так у меня и бывает! – говорит фрау Балькхаузен. – И это мне больше всего не нравится. У меня постоянно такое. Встречаюсь со знакомыми, всё хорошо, весело, приятно, а потом вдруг раз – и я чувствую, что на самом деле меня все это нисколько не занимает, что все как бы проходит мимо, не цепляет. Жуткое чувство! Это индивидуально-частная скука или общественно-массовая, как вы считаете?

Все шло как на хорошем сеансе психотерапии, и мне уже не остановить ни фрау Балькхаузен, ни себя.

– А вот когда у вас был последний приступ скуки, что вы почувствовали сначала – свою собственную опустошенность или пустоту окружающих?

– Последний приступ… Э-э-э… Как вам сказать… – замялась фрау Балькхаузен. – Сейчас… Это когда я ездила в Тюбинген… Это вообще был кошмар… Мне даже стыдно вспоминать.

– Вы ездили туда одна? – спрашиваю я и вытираю пот, выступивший на лбу наверное, от смущения. Фрау Балькхаузен внимательно смотрит на меня. Мне кажется, она думает, что это у меня от серьезного подхода к делу и внутреннего напряжения.

– Нет, – говорит фрау Балькхаузен, – я ездила туда с моим другом. Он где-то вычитал, что в Тюбингене сейчас проходит большая выставка импрессионистов. Я сразу же сказала: едем! Импрессионисты! Это же здорово! Наконец-то мы сможем увидеть оригиналы! Мы оба были очень рады. Мы решили поехать с ночевкой, чтобы сходить на выставку еще и на следующий день. Ведь когда перед тобою шедевры, разве разглядишь всё с одного раза, правда? Ну вот. Мы поехали, ехали-ехали, несколько часов, пришли на выставку. Прямо в начале зала, справа, висит картина… как же она называется… «Урожай» или что-то в этом роде, неважно, такой чудный летний пейзаж, да вы наверняка знаете! И тут на меня напала такая тоска, такая скука! Я подумала про себя: вот тебе и Сезанн. Посмотрела налево, а там тоже летний пейзаж, названия уже не помню, и я подумала: да такие картинки сейчас висят в каждом классе или у секретарш, кому теперь это нужно?! Гладкие картинки для украшения приемных! Такая скучища, что на меня прямо как паралич напал, стою и шагу не могу шагнуть. Посмотрела на друга – по лицу вижу, что в мыслях он давным-давно на улице. Он уже, пока мы ехали, затосковал. Просто ничего не говорил, чтобы не портить настроение. Потом он мне признался, что еще по дороге в Тюбинген ехал и представлял себе всю эту толчею перед картинами. Стоишь, а тебя пихают со всех сторон, сказал он, слева экскурсия для домохозяек из Рётлингена, справа экскурсия для домохозяек из Бёблингена, сзади несет потом от каких-то старперов, спереди возятся какие-нибудь школьники из Равенсбурга и так далее. Короче говоря, мы сели в машину и поехали домой.

– Так и не посмотрев выставку?

– Так и не посмотрев выставку, – говорит фрау Балькхаузен.

Фрау Балькхаузен выглядит наполовину усталой, наполовину смущенной. Мы молча смотрим, как течет река. Мимо проплывает деревянный столик, ножками кверху. Я сижу и думаю, почему фрау Балькхаузен поведала мне свою историю о тюбингенской скуке. Я нахожу этому только одно подходящее объяснение. Фрау Балькхаузен – ходячее средство паралитического воздействия на окружающий мир. Я тут бессилен. Теперь перед нашим взором проносится разбухший матрац в сопровождении раскоряченных веток и разлапистых коряг. К мосту подъехала полицейская машина, из нее выскакивают трое полицейских, которые тут же перекрывают мост. Ступеньки, ведущие к нему, уже под водой, через мост не пройти. Я рад, что нам есть на что отвлечься. Потому что я не имею ни малейшего понятия, о чем мне еще спросить фрау Балькхаузен, и какие выводы я должен сделать из ее рассказа, и как ей помочь выйти из этого затруднительного положения. Во мне созрело твердое убеждение, что нет на свете человека, который постиг бы (мог бы постичь) жизненную драму фрау Балькхаузен. Да ей и не нужно, чтобы ей помогали, ей нужно, чтобы рядом был кто-то, на кого она могла бы оказывать паралитическое действие. Сегодня ей подвернулся я. В принципе я мог бы уже признаться ей, что наша встреча – следствие недоразумения. Фрау Балькхаузен, я не специалист по ярким впечатлениям, я просто так неловко пошутил, а вы мне и поверили и бросились ко мне в терапевтические объятия. Вполне возможно, что фрау Балькхаузен на это рассмеется, потому что, мне кажется, она ничего не имела бы против моих объятий, без всякой терапии. Теперь к мосту подъехала машина с телевизионщиками. Вот появился оператор, звукооператор и журналистка, за ними – ассистент, который распаковывает аппаратуру. Мы с фрау Балькхаузен наблюдаем за происходящим, приятно проводим время, исповедь злостного обманщика и шарлатана откладывается, с саморазоблачением придется, пожалуй, повременить. Пока же я репетирую про себя оправдательную речь. Видите ли, скажу я ей, я ведь был пьян. А когда я выпью, меня, бывает, заносит. Темперамент такой. Если бы вы знали, как часто мне самому приходится страдать от своей чрезмерной болтливости. Ну вот, что-нибудь в таком духе, должно сойти. Журналистка с микрофоном в руках подходит к прохожим и спрашивает, что они тут делают и как они относятся к наводнению. Прохожие отвечают уклончиво или очень стесняются. Они говорят «Да ничего не делаю», «Случайно шел, увидел», «Не знаю» или просто блеют что-то невразумительное, вроде «Мммее…».

– Меня вот никто не спрашивает, – вдруг говорит фрау Балькхаузен.

– А вам бы хотелось, чтобы вас спросили? Что бы вы тогда ответили?

– Я, конечно, тоже стесняюсь, – говорит фрау Балькхаузен, – но если бы я не стеснялась, я бы сказала, что обожаю наводнение, потому что нет ничего слаще, чем видеть, как этому миру приходит конец.

Фрау Балькхаузен смеется, я тоже смеюсь.

– Эту фразу вы обязательно должны сказать в камеру, – говорю я.

– Да нет, что вы, я стесняюсь, – говорит она. – Как только увижу камеру, я не смогу сказать ни слова, а даже если бы и сказала, то мой ответ все равно вырежут. Им не понравится мое объяснение.