Дядя Зяма - Залман Шнеур

Но Зяма перебил его… Ах, самые сладкие минуты похвальбы отравляет ему этот местечковый сват:

— На что нам зеркала? Лучше покажи свой почерк!

И Мейлехке Пик сразу забывает, как надругались над его знаниями в химии и в производстве зеркал, берет чернила и перо и у всех на глазах выводит «Уважаемому» или «Его превосходительству» с настоящим большим «Е», так что шкловцы остаются сидеть разинув рты и забыв проглотить угощение: «Вот ведь, что этот Зяма-скорняк может себе позволить! Выискал такое чудо, такого одаренного — себе в зятья!»

При виде общего энтузиазма Гнесино раздражение остывает: может, так и должно быть? Может, женихи так и должны себя вести? И ей кажется, что она чувствует привязанность к этому киевскому парнишке с черненькими усиками и смугловатым остреньким личиком. Он часто произносит «о» вместо «а»[124], хотя его родители происходят из здешних литвацких мест; он как-то слишком подвижен для Гнеси, и глаза у него чересчур блестящие… Но все же он одаренный. Она что, на самом деле его невеста?

2.

Скоро случившаяся свадьба подтвердила Гнесе: да, на самом деле его. Шклов уже давно не видел такой свадьбы — одновременно и щедрой, и «современной», и в то же время устроенной по всем дедовским обычаям. Тетя Михля не хотела по-другому. Она должна была справить свадьбу дочери точно так же, как когда-то справили ее, Михлину, свадьбу. Разбитое зеркало не выходило у нее из головы. Михля верила в такие приметы и старалась загладить этот недобрый знак набожностью и как можно лучшим соблюдением всех еврейских обычаев. В добрый час! В счастливый час!

Поэтому перед «покрыванием невесты»[125]Гнеся сидела на перевернутой квашне[126], застеленной красивой плюшевой скатертью с магендовидом[127]. Всё ради будущего счастья.

Клезмеры играли «Добрыджинь»[128]так, что пробрало всех подружек невесты и они стали всхлипывать.

Потом маршелок Моте Дырка Холодная набрал в грудь побольше воздуху и пустился рифмовать. Расхаживая напротив сидевшей на квашне невесты, как часовой, охраняющий восседающую на троне королеву, он сыпал рифмами и сам себе подыгрывал на старинной флейте.

Начинает Моте-маршелок весьма аллегорически, с «А» с большим вопросительным знаком:

— А? Что видим мы сейчас

В сей счастливый час?

И клезмерская капелла переспрашивает:

— Тря-рям?

Отвечает Моте-маршелок самому себе и удивленной капелле:

— Сидит невеста лет семнадцати-двадцати!..

Музыканты горячо подхватывают:

— Тря-ря-рям!

Будто целая рота веселых солдат сыграла «тревогу»: «Чистая правда! Рады стараться».

Но Моте Дырка Холодная только грустно и задумчиво подсвистывает им на своей старенькой, с трещиной флейте:

— Флю-флю-лю-лю.

Но вскоре и он, Моте-маршелок, вспоминает, что это свадьба, что нельзя грустить. Наоборот… И он завершает свои вирши, напирая с трескучей веселостью на раскатистое четырехкратное «р»:

— С ее бр-р-р-ройтигамом[129]— лучше не найти!

Словно ракета взорвалась: р-р-р-р!..

Отвечает капелла:

— Трё-рё-рём!

А старая флейта подсвистывает:

— Флю-лю-лю-флю…

Откуда же и каким образом в свадебные вирши Моте Дырки Холодной пробрался этот немецкий «бройтигам» вместо «жениха»? Это уж его секрет. Наверно, он воспринял эту традицию от своих предков[130]— все они были маршелоками и клезмерами. Но что правда, то правда! Его немецкий «бр-р-ройтигам» всегда производит глубочайшее впечатление, как на заплаканную невесту, так и на умиляющихся сватов. Как зубья пилы сквозь холодец, проходят Моткины немецкие «р-р-р-р» сквозь их нежные сердца. Даже такая «образованная» девушка, как Гнеся, которая собирается учиться «на зубного», услышав этого пронзительного «бройтигама», почувствовала, как у нее по спине прошел сладкий мороз. И она расплакалась совсем как простая.

Но разве Моте Дырка Холодная даст ей прийти в себя?

— Плачь, невеста, невеста-душа,

Дай слезам своим волю,

Чтобы жизнь была хороша,

Чтобы не плакать боле.

Капелла подхватывает напев и поддерживает Моте звоном цимбал и бренчанием бандуры, ворчанием медной трубы и визгом скрипки:

— Трё-рё-рё-рём!

Это значит: как же иначе? Разве станет Моте Дырка Холодная тебя дурачить?

Но вдруг захныкала флейта самого Моте-маршелока:

— Флю-флю-лю-лю…

Именно его флейта как раз ни в чем не уверена, в отличие от целой капеллы отставных еврейских солдат…[131]У этой флейты еврейское сердце. Надо, говорит она, сохранять упование… Наверное, Бог поможет. А пока: флю-лю-лю…

Невеста и подружки заливаются слезами. Разрываясь между солдатским весельем капеллы и еврейской грустью флейты, они и радуются, и боятся. Их бросает то в жар, то в холод. Они прячут свои скривившиеся личики в белые платочки: бу-бу-бу…