Запойное чтиво № 1 - Александр Крыласов

Случилось так, что охранник Николай Петрович Зелепукин на год завязал со спиртным. Причина епитимьи крылась в поведении самого Зелепукина — диком и невообразимом. Накидавшись водовкой до поросячьего визга, он принялся останавливать руками ленту эскалатора, ему, видите ли, не понравилось, что лента движется. Наряд милиции быстро пресёк безобразие, сопроводив Николая Петровича в «обезьянник», откуда его вызволили родные и близкие в лице тёщи, жены и дочери. Дома состоялся крупный разговор, в результате которого, было решено твёрдо и бесповоротно — он кодируется на год и больше не тревожит Московский метрополитен своим антиобщественным поведением.

Исцелённый Николай Петрович шёл на службу и мучительно размышлял, чем же он будет заниматься на дежурстве, если не бухать. Его напарником оказался Максим Новиков, парняга, с которым они изредка пересекались. Зелепукину было за пятьдесят, Максу недавно исполнилось тридцать, и Николай Петрович решил припахать молодого по полной программе, но напарник оказался сиз после недельного запоя, одутловат и нездоров.

— Петрович, а можно я поправлюсь? — вместо приветствия, жалобно проблеял Максимка.

Зелепукина это, честно говоря, подкупило. «Молоток, Максимка, мог бы и втихую похмелиться», — подумал Николай Петрович, — «а он, нет, культурно попросил, по-людски».

— О чём речь, конечно, поправься, — щедро разрешил Зелепукин.

Новиков достал из рюкзака бутылку водки и дрожащими руками отвинтил пробку. Воздух заполнил дух спиртных паров, отчаянных подвигов и последующих за ними неприятностей, но у Зелепукина был заложен нос, и он не уловил тревожных предзнаменований. Макс сграбастал стопарь и, судорожно дрыгая кадыком, опростал. На его порозовевших губах заиграла лёгкая улыбка, казалось, он одним глотком разгадал все тайны мира. Придя в гармонию со всей Вселенной, и наливая вторую стопку, Новиков поинтересовался:

— Ну, Петрович, как у тебя обстоят дела?

— Как у дряхлого танка: дуло ещё торчит, а воевать уже не с кем, — отшутился Зелепукин.

— Петрович, а можно я в туалете покурю? — спросил восставший из пепла Новиков.

— Кури, — Зелепукина вновь тронула тактичность Максима.

Новиков подымил в сортире, присел к столу и пропустил третью стопочку.

— Я слышал, ты в завязке. Начудил что ли?

— Да так, — замялся Зелепукин, — старый стал. Пора уже об оставшемся здоровье позаботиться.

— Пьёшь — помрёшь, не пьёшь — помрёшь, в гроб бабло не заберёшь, — философски заметил Максимка, накатывая себе очередную порцию огненной воды.

Зелепукин взглянул на стол, бутылка была уже наполовину пуста. Макс вальяжно развалился на стуле и достал новую сигаретину.

— На вахте курить запрещено, — одёрнул его Зелепукин.

— Петрович, не обижай курящих людей, — хохотнул Новиков, щёлкая зажигалкой, — нам и так жить меньше.

Макс покурил за столом, потом положил голову на руки и задремал. Чудес на свете не бывает, если один принимает на грудь, другой горбатит за двоих. «Да чёрт с ним, пусть ничего не делает», — подумал Зелепукин, — «лишь бы не чудил». Следующие два часа Николай Петрович регулировал людское месиво, бурлящее, клокочущее и текущее по направлению к своим стойлам. Когда он возвратился, Новиков, по-прежнему, кемарил за столом, а из пепельницы росло целых пять окурков. Зелепукин от такой наглости аж поперхнулся.

— Кашляешь? — продрал глаза Максимка.

— Кашляю. На прошлом дежурстве простыл, надо бы молока с мёдом попить.

— Говорят, что при простуде надо пить не молоко с мёдом, а коньяк с медсестрой, — сострил распоясавшийся Макс.

Взгляд Зелепукина случайно упал на стол — водка в бутылке плескалась уже на самом донышке.

— Я тебе сказал — остаканься, а не ографинься, — выговорил коллеге возмущённый Николай Петрович.

Он понял, что ситуация окончательно вышла из-под контроля, и все его причитания потонут в пучине залитых глаз Макса, как шлюпки в Тихом океане.

— Ну, что такое пол литра для молодого, растущего организма? — подмигнул Новиков, — так, на один зуб.

— Ну, ну, — не поверил Зелепукин, — много я вас, ухарей видел. Хлещет такой носорог и хлещет, кажется, может Лимпопо выдуть, а потом один глоток — и в хлам.

— Я штурвал крепко держу, — пообещал Максимка, добивая водку из горла.

— Дай-то Бог.

— Не сумлевайтесь, ваше благородие, — Макс достал из рюкзака вторую бутылку водки, — ты же видишь — я бык широкий.

— Ты бы хоть закусил! — взмолился Зелепукин, — тебя сейчас дугой накроет, бык широкий!

— Не бзди, Петрович, не накроет.

Ситуация осложнялась тем, что Петрович сам привык играть роль пьяного баламута, бузотёра и горлопана. А тут он выступал в непривычных для себя качествах — являлся трезвым моралистом проповедником и наставником. В данный момент он представал един в трёх лицах, то есть, был тёщей, женой и дочерью, и это здорово напрягало. Новикова пробило на разговоры, он принялся описывать в красках свои многочисленные любовные победы. Зелепукин только кивал, прикидывая в уме, сможет ли Макс работать вечером.

— … Она, короче, в любви мне призналась.

— А ты?

— А я мёртвым прикинулся, — заржал Новиков, стряхивая пепел в чай Николай Петровича.

— Ты что, нарочно, что ли?! — взбеленился Зелепукин.