Сентябрь - Розамунда Пилчер

— Привет, малыш.

Генри промедлил всего мгновение, а затем соскользнул со стула и бросился к отцу. Эдмунд подхватил его на руки, такого трогательного и невесомого, словно младенец. Генри обвил руками его шею, и Эдмунд почувствовал на своей щеке влагу сыновних слез.

— Генри, — Вирджиния встала рядом.

Немного погодя Эдмунд бережно поставил мальчика на пол. Тот повернулся к матери, и она одним грациозным, плавным движением опустилась на колени, не заботясь о вечернем платье, и обхватила сына своими мягкими меховыми объятиями. Он зарылся лицом в ее воротник.

— Родной мой. Родной. Все хорошо. Не плачь. Ну, не плачь.

Эдмунд посмотрел на Эди. Она стояла у дощатого кухонного стола и через стол молча смотрела на Эдмунда. Она знала его с младенчества, и его встречный взгляд выразил благодарность за то, что она его не упрекает. Наоборот, она проговорила:

— Извини.

— За что, Эди?

— Испортила вам вечер.

— Какая важность. Это не имеет ни малейшего значения. Давно он дома?

— Минут пятнадцать. Его привела миссис Ишхак.

— Из школы не звонили?

— Телефон испорчен. Сюда позвонить нельзя.

— Ах да, конечно.

Он совсем забыл. Значит, надо предпринять кое-какие шаги, необходимые практические действия.

— В таком случае я должен пойти позвонить туда сам.

Когда он выходил из кухни, Генри все еще плакал. Эдмунд прошел через весь пустой дом в библиотеку, включил свет, сел за письменный стол и набрал номер Темплхолла.

Раздался только один гудок, и трубку сразу же сняли.

— Темплхолл.

— Директора, пожалуйста.

— Слушаю.

— Колин, это Эдмунд Эрд.

По проводу прошел глубокий вздох облегчения. Эдмунд сочувственно подумал о том, какие отчаянные усилия, должно быть, прилагал бедный директор, чтобы его разыскать.

— Я чуть с ума не сошел, разыскивая вас.

— Генри дома. Живой и невредимый.

— Слава Богу. Когда он нашелся?

— Примерно четверть часа назад. Я еще не знаю подробностей. Мы сами только что примчались. Были в гостях на званом ужине. И туда нам сообщили.

— Генри пропал сразу после того, как ученики разошлись спать. В семь часов. И с того времени я непрерывно делаю попытки вас найти.

— У нас не в порядке телефон. Звонки к нам не проходят.

— Когда я, в конце концов, это выяснил, то позвонил вашей матери, но и ее номер тоже не отвечал.

— Она была на том же ужине.

— А как Генри?

— Как будто бы в порядке.

— Как ему удалось добраться до дому?

— Понятия не имею. Говорю же, мы только что сами вернулись. Я еще не успел с ним ни о чем поговорить. Хотел сначала позвонить вам.

— Спасибо.

— Сожалею, что мы причинили вам столько волнений.

— Это я должен просить извинения. Генри — ваш сын, и я отвечаю перед вами за него.

— Вам не известно ничего… — Эдмунд откинулся на спинку стула, — ничего такого, что могло бы побудить мальчика к побегу?

— Нет, ничего. И никто из старших учеников ничего не замечал. И из сотрудников. Нельзя сказать, чтобы он был очень весел, но и не видно было, чтобы особенно тосковал. Обычно новичку требуется от одной до двух недель, чтобы освоиться, привыкнуть к переменам, к незнакомой среде. Я за ним наблюдал, естественно, но не замечал никаких предвестий столь драматической развязки.

Директор, похоже, был огорчен и озадачен не меньше Эдмунда. Эдмунд пробормотал:

— Да-да. Я понимаю.

На том конце провода возникла заминка, затем директор спросил:

— Вы пришлете Генри обратно к нам?

— Почему вы спрашиваете?

— Мне интересно знать, хотите ли вы, чтобы он сюда вернулся.

— А есть причина ему не возвращаться?

— С моей точки зрения, ни малейшей. Он очень славный мальчик, я уверен, что мы бы с ним многого добились. Лично я буду всегда рад снова видеть его у нас. Но… — он опять замялся и продолжал, с особой осторожностью, как показалось Эдмунду, подбирая слова: —…понимаете, Эдмунд, время от времени к нам в Темплхолл попадают мальчики, которым лучше еще побыть дома. Я недостаточно долго общался с Генри и не берусь утверждать с уверенностью, но у меня впечатление, что и он принадлежит к числу таких детей. Я не хочу сказать, что он инфантилен, просто он еще не готов к жизни в школе-интернате.

— Д-да. Я понимаю.

— Подумайте пару дней. И пусть Генри побудет дома, пока вы решаете. Помните, что сам я хотел бы видеть его здесь. Я не уклоняюсь от ответственности, не отрекаюсь от взятых на себя обязательств. Но я серьезно советую вам пересмотреть прежнее решение.

— Пересмотреть и — что?

— Поместить его обратно в местную начальную школу. Судя по всему, это вполне хорошая школа, она дала ему основательную подготовку. А когда ему исполнится двенадцать, вы сможете вернуться к этому вопросу.

— Вы говорите в точности то же, что и моя жена твердила весь последний год.

— Мне очень жаль, но, оглядываясь назад, я склонен считать, что она, пожалуй, была права. И что мы с вами оба ошибались и виноваты…

Они побеседовали еще, договорились созвониться через пару дней и, наконец, распрощались.

Он принадлежит к числу таких детей. Он еще не готов к жизни в школе-интернате. Мы с вами оба ошибались.

Ошибались. Он ошибался. Это слово с каждым повтором впивалось в мозг, как гвоздь в доску под ударами молотка. Твоя жена права, а ты не прав, ты ошибся. Прошло несколько минут, прежде чем Эдмунд до конца осознал, что это значит и что из этого следует. Он сидел за письменным столом и медленно, болезненно осваивался с мыслью, что едва не довел до серьезной беды. Подобные мысли были ему внове, и на их осознание требовалось время.

Но потом он все-таки справился с собой и встал из-за стола. Огонь в камине прогорел. Эдмунд перешел через всю комнату, подложил несколько поленьев и развел огонь, как один раз уже делал сегодня, сразу по возвращении домой. Когда сухие дрова разгорелись и языки пламени весело заплясали под дымоходом, он вышел из библиотеки и вернулся в кухню.

Здесь все уже более или менее вернулось в обычное состояние. Вирджиния, Эди и Генри опять сидели за столом, мальчик — на коленях у матери. Эди заварила чай, а для Генри приготовили горячего какао. Вирджиния даже не сняла мехового манто.

Все трое оглянулись на входящего Эдмунда, и он увидел, что слезы Генри высохли и на щеках заиграл слабый румянец.