Снег на кедрах - Дэвид Гутерсон

— Да, конечно, — отозвался судья.

— У них, японцев этих, не было никаких прав на землю, — заявила Этта. — Не понимаю, с чего эти Миямото вдруг стали претендовать на нашу землю. Они…

— Миссис Хайнэ, — вмешался судья. — Прошу прощения, что снова вынужден прервать вас. Но должен напомнить вам, что мистер Миямото находится здесь в связи с обвинением в убийстве при отягчающих обстоятельствах, а всевозможные тяжбы в отношении правомерности владения землей разбираются в гражданском суде. Убедительно прошу вас отвечать только на задаваемые вам вопросы.

— Мистер Хукс, — обратился судья к адвокату. — Продолжайте.

— Благодарю вас, — ответил Элвин Хукс. — Я только хотел бы добавить, для протокола, что свидетель пыталась лишь вспомнить подробности, связанные с владением землей и тем самым непосредственно ответить на заданный ей вопрос. Кроме того, данные сведения носят исключительно важный характер и подробная картина соглашения между подсудимым и свидетелем позволяет пролить свет на мотивы подсудимого к убийству. Это…

— Достаточно, — прервал его судья Филдинг. — Вы уже произнесли свою вступительную речь, Элвин. Перейдем к следующему.

Элвин Хукс кивнул и снова принялся расхаживать.

— Миссис Хайнэ, — обратился он к свидетелю. — Давайте вернемся немного назад. Если, как вы говорите, семье Миямото по закону невозможно было владеть землей, зачем понадобилось заключать контракт?

— Чтобы они могли выплачивать, — ответила Этта. — По закону им позволялось владеть землей, если они были американскими гражданами. Дети этих Миямото родились в Америке и, как я думаю, считались американскими гражданами. В двадцать лет земля бы перешла к ним, на их имя — по закону такое разрешалось, — землю переписали бы на имя детей, когда тем исполнилось бы двадцать.

— Понимаю, — ответил Элвин Хукс. — Как вы думаете, миссис Хайнэ, а в 1934 году у родителей подсудимого, у Миямото, были дети в возрасте двадцати лет?

— Самый старший сейчас сидит здесь, — ответила Этта, ткнув пальцем в Кабуо. — По-моему, тогда ему было двенадцать.

Элвин Хукс обернулся посмотреть на подсудимого, будто желая удостовериться, что именно его Этта имела в виду.

— Подсудимый? — переспросил он. — В 1934-м?

— Да, — подтвердила Этта. — Подсудимый. Вот к чему вел этот восьмилетний контракт. Через восемь лет ему исполнилось бы двадцать.

— То есть в 1942-м, — подсчитал Элвин Хукс.

— Да, так, — подтвердила Этта. — В ноябре 1942-го ему исполнилось бы двадцать, тридцать первого декабря они внесли бы последнюю плату, землю переписали бы на их имя… на этом все бы и кончилось.

— Все бы и кончилось? Почему «бы»? — спросил Элвин Хукс.

— Не внесли последнюю плату, — пояснила Этта. — Вообще-то, две последних платы. Да, две. Так и не выплатили. Последние две. А всего было шестнадцать.

И она замолчала, скрестив руки на груди и поджав губы.

Нельс Гудмундсон кашлянул.

— И что же, миссис Хайнэ? — спросил Хукс. — Что вы предприняли, когда в 1942 году не получили два последних взноса?

Этта ответила не сразу. Она потерла нос и снова скрестила руки. Этта вспомнила, как однажды Карл принес листок бумаги, подобранный в Эмити-Харбор. Он сел за стол, положил листок перед собой, разгладил и стал читать, вчитываясь в каждое слово. Этта стояла над ним и тоже читала.

Начало было следующим: «Предписание всем лицам японского происхождения, проживающим на следующих территориях». Дальше перечислялись Анакортес, Беллингэм, Сан-Хуан, Сан-Пьедро и многие другие места в долине реки Скагит… она уже позабыла какие. Во всяком случае, этим японцам предписывалось покинуть территории к полудню двадцать девятого марта. Депортировать их должны были войска 4-й армии.

Этта сосчитала на пальцах: времени на сборы ровно восемь дней. Разрешалось взять с собой постельные принадлежности, предметы личного пользования, кое-что из одежды, ножи, ложки, вилки, тарелки, миски, кружки… Все это требовалось аккуратно связать в тюки, которые будут пронумерованы, и на каждом надписать имя. Японцам разрешалось взять все, что они в состоянии были унести, кроме домашних животных. Депортируемым было обещано, что их мебель останется на хранении. Мебель останется, а самим японцам предписывалось явиться двадцать девятого марта к восьми часам утра на пункт сбора в доках Эмити-Харбор. Для переезда туда им обещали предоставить транспортные средства.

— Господи! — покачал головой Карл, разглаживая листок большим пальцем.

— Да, не видать нам сборщиков в этом году, — отозвалась Этта. — Может, нанять этих… китайцев из Анакортеса?

— Потом решим, времени достаточно, — ответил Карл. — О господи, Этта! — снова покачал он головой.

Карл убрал руки с листка, и он тут же свернулся в трубку.

— Нет, ну надо же! — не мог успокоиться Карл. — Подумать только, восемь дней!

— Распродадут весь скарб по дешевке, — сказала Этта. — Вот увидишь. Все свои безделушки, кастрюли и сковородки. Говорю тебе, в каждом дворе будет распродажа. Так они и сделают, японцы эти, вмиг все распродадут, сбудут любому, кто возьмет.

— Да, и поживятся же некоторые, — отозвался Карл, все еще качая своей большой головой. Он сидел, положив руки на стол. Этта знала, что сейчас он попросит что-нибудь поесть и насорит по всей кухне. У него вид такой, будто он чего-нибудь съел бы, будто предвкушает еду. — Плохо, очень плохо, — сказал Карл. — Несправедливо все это.

— Они же японцы, — возразила ему Этта. — Мы же с ними воюем. К чему нам шпионы под боком.

Карл покачал головой и тяжело, всем телом, повернулся к ней.

— Знаешь, что, Этта… — прямо заявил он ей. — У нас с тобой вместе ну никак не получается.

Она, конечно же, поняла, что он имел в виду. Но промолчала. Карл и раньше говорил. Ее это не больно-то и задевало.

Этта постояла, демонстративно уставив руки в боки, но Карл не отвернулся.

— Господи, Этта, где твое христианское милосердие, — взмолился он. — Неужели ты такая черствая?

Она вышла — надо было выполоть сорняки и задать корм свиньям. Этта задержалась в прихожей, снимая фартук. Повесила его на крючок и села обуть сапоги. Натягивая сапог, она с тревогой думала о словах Карла — что они не подходят друг другу — он не первый раз уже такое говорит. Вдруг в дверях показался Миямото Дзэнъити; он снял шляпу и кивнул.

— Уже слыхали про вас, — сказала Этта.

— Миссис Хайнэ, дома ли мистер Хайнэ?

Японец сначала держал шляпу перед собой, но потом спрятал за спину.

— Дома, да, — ответила Этта.

Она крикнула в дом:

— К тебе!

Когда Карл подошел, она сказала:

— Можете говорить прямо здесь, меня это тоже касается.