Прекрасное разнообразие - Доминик Смит

В первую ночь на новом месте я не смог уснуть. После комы у меня остался страх, что, заснув, я могу не проснуться. Ноги и руки дрожали от усталости, но мозг продолжал работать на высоких оборотах. Чтобы расслабиться, я мысленно повторял статистические данные о средних месячных нормах осадков по стране. Меня поселили в комнате вместе со слепым музыкантом Тоби и Оуэном — тем аутистом, который все подсчитывал по календарю. Он мог сказать, на какой день недели придется Рождество в 3026 году, но не мог самостоятельно завязать шнурки на ботинках. В ту первую ночь Оуэн лег спать очень рано и вскоре принялся громко храпеть. При этом он судорожно сжимал простыни обеими руками. Тоби улегся, не сняв наушников, и из них доносились оперные арии. Я потушил свет и тоже лег в постель. Спустя некоторое время музыка прекратилась. Тоби сел в кровати и повернулся в мою сторону. Из коридора проникал слабый свет, и я различал широкий нос и высокий лоб Тоби. Его глаза все время двигались вправо-влево, словно он пытался разглядеть вид за окном, сидя в бешено мчащемся поезде. Тоби склонил голову набок и спросил:

— Так, значит, у тебя какая-то особенная память?

— Ага, — ответил я.

— И ты из-за нее сюда попал?

— Ну да. У меня слова и звуки остаются в голове. А ты давно здесь?

— Три месяца.

— Ну и как?

— Тут паршивое пианино. Они его из церкви притащили.

— А этот Оуэн, он что, умственно отсталый? — спросил я, показывая на третью кровать.

— Ну, у него не все дома. Тупой как бревно.

— Ясно.

— Но календарь он знает как свои пять пальцев. Кстати, смотри, чтобы он у тебя чего-нибудь не спер. У меня он спер ботинки.

— Спасибо, что предупредил.

Я посмотрел в окно на силуэт старого амбара и кукурузное поле за ним. Наверное, отец с Уитом едут теперь где-нибудь в районе Дубьюка. Может быть, они как раз сейчас сделали остановку и угощаются пончиками и кофе. И что я буду делать здесь целых шесть недель?

Тоби снова надел наушники и откинулся на подушку. В темноте послышались звуки труб и барабанов.

На следующее утро я проснулся рано, но Тоби уже не было в комнате. Его наушники лежали на идеально убранной кровати. Оуэн все еще спал. При дневном свете были хорошо видны его плоское лунообразное лицо и мокрые губы. Я оделся и вышел в холл, откуда доносились тихие звуки фортепиано.

Ориентируясь на эти звуки, я перешел в западное крыло, где обнаружил музыкальный класс. Не заходя в комнату, я стал слушать, как играет Тоби. Он вел мелодию правой рукой, и она напоминала перезвон церковных колоколов. Сквозь открытую дверь было видно, как он нагнулся над клавиатурой, едва не касаясь лицом белых клавиш, и чем быстрее играл, тем ближе к ним склонялся. Правой ногой Тоби с силой жал на медную педаль и при каждом нажатии издавал гудение, словно радовался тому, что наносит вред инструменту. Белый, белый, черный, белый, белый: я видел, как ноты вспыхивают в воздухе. Несколько высоких «до» подряд образовали дрожащую марганцевую линию. Мелодия спустилась ниже, спина Тоби стала выпрямляться — и тут он перескочил на октаву вниз и завершил все громким аккордом на басах.

Закончив, он перевел дыхание и пробежался пальцами по краю фортепиано, не касаясь клавиш. Зрачки его беспокойно задвигались.

— Кто здесь? — шепотом спросил он.

— Это я, Натан.

— Ты слышал, как я играл?

— Да. Кто это? В жизни ничего подобного не слышал.

— Это один русский композитор, его никто не знает. Настоящий огнемет, правда?

— Он очень синий, — сказал я.

Тоби пожал плечами и ничего не ответил.

— Ты давно играешь на пианино? — спросил я.

— С пяти лет. У меня абсолютный слух и память. Я могу воспроизвести любой отрывок после одного прослушивания.

Он приблизился ко мне. Глаза его по-прежнему блуждали.

— Пошли завтракать, — сказал он и вышел в коридор.

На ходу Тоби ощупывал правой рукой стену. Мы прошли мимо нескольких дверей. У одной из них он остановился и сказал: