Город и столп - Гор Видал

— Нам нужно возвращаться, — сказал он Джиму.

Джим кивнул. Поток неожиданных событий захватил и его.

— Я хочу поступить в армию до того, как меня призовут, — сказал он, довольный по крайней мере этими словами, если не самой идеей.

— Это бессмысленно, — страстно сказала Мария. — Если бы я была мужчиной, я бы убежала, спряталась, дезертировала, стала изменником.

Салливан улыбнулся.

— Пять лет назад я бы сделал то же самое.

— А почему не сейчас?

— Потому что это хоть какое-то дело.

Она повернулась к Джиму:

— И ты так считаешь?

— Это всё решает.

— Возможно, — это её ничуть не убедило.

— Нам нужно возвращаться как можно скорее, — сказал Салливан.

— И что ты будешь делать? — спросила его Мария.

— Стану солдатом. Или корреспондентом, как получится.

— Похоже, что наши мексиканские каникулы закончились, — сказала Мария. — Мне они понравились.

— И мне тоже. — Джим посмотрел на Марию, и любовь вспыхнула в нём с новой силой. Угроза войны и разлуки приблизила к нему Марию.

— И мне тоже, — Салливан передразнивал его. — Мне доставила наслаждение каждая минута пребывания здесь. У нас получилось любопытное трио, да?

— Получилось? — голос Марии звучал мрачно.

Они решили, что вернутся в Штаты через Гватемалу.

Они без хлопот перенеслись над облаками, горами, тёмно-зелёными джунглями. Они с удовольствием летели над жаркой, парящей землёй, словно перестали быть земными существами, превратились в нечто более могущественное, основополагающее, не знающее таких преград, которые нельзя было бы преодолеть с помощью жёстких серебряных крыльев. Джим вдруг представил себя в авиации: вот он перелетает через континенты и океаны, быстро перемещается по земле, не оставляя на ней следов. Он жаждал летать.

Гватемала после Юкатана была просто рай. В городе стояла прохлада, а улицы имели такой вид, будто их только что выскребли. Люди были веселы, воздух приятен, и всюду, куда ни бросишь взгляд, высились вулканы — остроконечные, пронизанные синими прожилками теней, увенчанные шапками дождевых облаков.

Из отеля Салливан послал телеграммы различным друзьям-журналистам, которые могли бы помочь ему устроиться военным корреспондентом. Когда связь с внешним миром была установлена, Джим и Салливан отправились к себе в номер.

— Ну вот оно почти и кончилось, — Салливан стоял у окна, глядя на горы.

Джим уточнил:

— Наше путешествие?

— Конечно, путешествие.

— Да, — сказал Джим, который понимал, что имеет в виду Салливан. — Думаю, что по приезде в Нью-Йорк нам придётся расстаться.

Салливан улыбнулся.

— Сомневаюсь, что армия пошлёт нас воевать вместе.

— Рано или поздно всё кончается. Интересно, почему.

— А ты не знаешь? — презрительно спросил Салливан. — Неужели не знаешь?

— А ты знаешь?

— Конечно. Как только ты влюбляешься в кого-то, прежняя связь тут же прекращается, разве нет?

— Это ты о Марии?

— Да, о Марии.

— Это… это очень сложное дело, Пол. На самом деле всё не так, как можно подумать.

Но Джим не смог сказать всю правду — это было слишком унизительно. К счастью, детали не интересовали Салливана, ему вполне хватало его интуиции. Независимо от деталей результат неизбежно был один.

— Я ведь с самого начала знал, что так оно и будет. Я всё сделал, чтобы это случилось.

— Зачем?

Но Салливан никогда не смог бы признаться, почему поступает так, как поступает.

— А затем, — сказал он, чувствуя, что говорит неубедительно, — что я считал: так будет лучше для тебя. Она чудная женщина. Она может вытащить тебя из этого мира.

— Зачем меня вытаскивать? — в первый раз Джим признал, что всё же принадлежит этому миру.

— Потому что ты не годишься для таких отношений, и чем скорей ты прибьёшься к какому-нибудь другому берегу, тем лучше для тебя.

— Может быть.

Джим посмотрел на Пола. Тёмные круги у него под глазами исчезли. Он по-прежнему оставался привлекательным для Джима, даже сейчас, когда всё было кончено. Говорили они по-дружески, но по большому счёту, каждый лгал так безбожно, что ни у одного не возникло ни малейшего сожаления, что между ними всё было кончено.

В последний вечер перед отъездом они обедали в ресторане, который особенно рекомендовали тем, кто хотел отведать местные блюда и не страдать расстройством желудка. На стенах — в примитивистстком стиле яркие изображения вулканов, конкистадоров, цветов, озёр. Маленький оркестрик наполнял ресторан шумами маримбы, танцевали пары туристов.

В течение всего обеда Джим был бесшабашен и весел, как школьник, выпущенный из школы. Они пили чилийское вино, и даже Мария была весела. Но к концу обеда, когда музыка стала печальной и сентиментальной и было выпито порядочно белого вина, они тоже сделались печальными и сентиментальными. Но печаль этого рода тесно связана со счастьем.

Каждый теперь замкнулся в собственном поражении, сомнения остались позади. Границы были обозначены и приняты.

— Печально всё это, — сказала Мария, когда оркестр грянул «Ла Палому». — Мы так долго прожили вместе и в какие только игры ни играли.

— Верно, — Салливан был мрачен, — но это ещё и облегчение, когда всё кончается.

— Не всё. — Мария вертела в руках винный бокал. — Я думаю, что любовь всегда трагична. Всегда и для всех.

— Но этим и интересна жизнь: оценить можно только то, что потерял.

— Нет света без тьмы?

— Именно, как нет наслаждения без боли.

— Странная мысль, — она посмотрела на Салливана, почти разгадав его тайну.

— И всё же, — быстро добавил он, — в жизни есть и другие вещи помимо любви. Посмотри на Джима. Вот он никогда не влюбляется. Правда, Джим?

— Неправда. Я люблю то, что хочу, — Джим подумал о Бобе.

Мария недоумённо посмотрела на него:

— И чего же ты хочешь?

За Джима ответил Салливан:

— То, что не могу получить, как и все мы, — он отвернулся к Марии. — А тебе когда-нибудь удавалось найти то, что ты хотела?

— На какое-то время конечно.

— Но ненадолго?

— Нет, ненадолго. Я потерпела поражение, как и все остальные.

— Почему?

— Видимо, мне нужно больше, чем способен дать мужчина. А иногда я даю больше, чем мужчина способен взять.