Город Брежнев - Шамиль Идиатуллин

– Иметь, – мечтательно протянул Виталик, старательно глядя в потолок.

Марина со вздохом сказала:

– Виталь, ну не смешно уже. Что ты как… не знаю, как Валерик.

– А что Валерик? – с интересом спросил Виталик, снова садясь.

– А то ты не знаешь. Или шутит вот так, или смотрит глазками несчастными и вздыхает. Или выпендриваться начинает.

– Как выпендриваться?

Марина махнула рукой.

– Кстати, – как будто вспомнил Виталик. – Я ж Валерку просил объяснить тебе все, ну, куда я делся, все такое. Не сказал ничего?

Марина пожала плечом.

– Во чуморылость, – сказал Виталик расстроенно. – А вообще, кстати, как он вел-то себя? Про юмор я понял.

– Ну, скажем так, для Валерика – вполне достойно.

– Понял. Ладно, пусть живет. Чего ржешь?

– Про «пусть живет» удачно вышло. Валерик мне все втолковывал, что ты на самом деле псих и убить кого-то пытался, выслеживал полдня, чудо спасло человека. Просто детектив про сыщиков. Сам, говорит, рассказал – ты рассказал, в смысле.

– Во дебил пьяный, – сообщил Виталик.

– Он трезвый был. Ладно, иди чай пить. Ой. Ну штаны-то хоть надень.

– Думаешь, без штанов вытечет все? – озабоченно спросил Виталик, придирчиво осматривая себя, но понял, похоже, что Марину это не веселит, буркнул: «Училка, блин» – и ловко влез в джинсы. – За это мне три ложки.

– Ой, – сказала Марина виновато. – А сахара нет.

Она забыла, что Виталик пьет только сладкий чай. Очень сладкий. А когда психует, соль лижет, будто лось.

– Ну и ладно, – буркнул Виталик и быстро переставил тумбочку к койке, ловко так, без стука, скрипа и урона сосудам.

Правильно, а то Марина собиралась стоя пить. Она решительно сказала:

– Пойду у соседей попрошу.

– Да ну на фиг, неудобно.

– Господи, чего неудобно, по-соседски-то. Нам здесь жить всем, надо же по-человечески. Сегодня они мне дадут, завтра я им дам.

– Ух ты, – сказал Виталик.

Марина качнула головой и отрезала:

– Дурак.

И спохватилась:

– Ой. Слушай, а сахар-то не по талонам еще?

– Вроде нет, если летом не ввели.

– Ну и все, значит, – решительно сказала Марина. – Вечером куплю – верну. Не обеднеют, ты ж сам говоришь – крутая общага.

– По сравнению с моей – уж точно.

– Хм. Ладно, я быстро.

Быстро не получилось. Марина обстучала все двери блока – сперва робко, потом смело и громко. Никто не открыл. Шагать по лестнице очень не хотелось. Это, конечно, не выход в свет, но одно дело – когда бегаешь в халатике на голое тело в двух шагах от двери, другое – когда до этой двери десятки шагов и лестничный пролет. Ладно, ты по студенческой общаге в одном полотенце пять этажей скакала, напомнила себе Марина. Память услужливо подсунула курганчик воспоминаний о других общажных свершениях, в том числе тех, мимо которых Марину счастливо пронесло. Какого черта, подумала она сердито. Это мой дом, я теперь здесь живу и буду жить долго и счастливо, с любимым, а через три года получу квартиру от любимой работы и рожу девочку, хотя можно и мальчика. А чай к тому времени остынет и высохнет, Виталик тем более. Вот дура мечтательная. Пошла-пошла.

Просить сахар у комендантши не хотелось, поэтому Марина поднялась на седьмой этаж. Там тоже было пусто и безнадежно. Марина прошла по коридору постучала в пару дверей, оглянулась на следы, которые оставляла в белых разводах на полу, четкие и единственные, и со вздохом поняла, что надо карабкаться выше. Тем более что Челентано уже требовал, чтобы ему дали щепотку соли. А где соль, там и сахар.

На седьмом с половиной этаже пол был не белым, а просто грязным, пахло кислой едой и окурками, зато дверь пятой комнаты была приоткрыта, из щели сочился Челентано. Марина решительно промаршировала до двери и постучала. Дверь чуть отошла. Марина поморщилась от запаха, который, получается, шел в основном из этой комнаты, и подумала, что, может, черт уже с этим сахаром. Но тогда получится, что зря ходила.

За дверью зашуршали. Марина поспешно сказала:

– Простите, я соседка. У вас сахару не найдется до вечера, немножко совсем?

Челентано глушил негромкие звуки, и Марина не могла разобрать, то ли ей отвечают вполголоса, то ли просто шуршат и булькают. Она неуверенно оглянулась на нечистый пустой коридор, пожала плечами, толкнула дверь и вошла.

Комната была темной и мусорной, почему-то на четыре койки, как в обычной общаге – три постели помяты, четвертая раскидана и с одеялом на полу. Пахло мерзко. Под окном, наполовину затянутым явным покрывалом и потому неярким, вместо традиционного стола стояли забросанные мужскими шмотками стулья. Традиционный стол прятался сразу за дверью – накрытый грязной клеенкой, уставленный пивными бутылками и стаканами с окурками. Они плотно обставили огромный катушечный магнитофон, чудом не цепляя тускло поблескивающие на оборотах бобины. Звук, правда, шел не от магнитофона, а из-под окна – видимо, где-то под стульями и хламом прятались колонки.

За столом сидел дядька. Вернее, парень, плешивый просто. Сидел и медленно помешивал ложечкой в стакане – для разнообразия не с окурками, а с чаем. Развязанный полиэтиленовый пакет с сахарным песком расселся между стаканом и ножом. Нож был коротким, но выглядел очень опасно – с тонким светлым лезвием и полосатой наборной ручкой, кончик которой утонул в кучке соли, высыпанной на смятую газету.

Челентано перешел в Кутуньо, плешивый поднял глаза, и Марина остро поняла, что надо уходить. Парень был пьян в уматину.

Марина виновато улыбнулась и попыталась сделать шаг назад, но наткнулась на ребро двери и замерла, нащупывая ее рукой. Поворачиваться к плешивому спиной почему-то не хотелось.

– Я просто сахар хотела, – пробормотала Марина, не слыша себя: вокруг оркестровал Кутуньо, в ушах грохотало сердце. – Простите, я, наверное, потом.

Плешивый заулыбался, неловко, но быстро подцепил пакет с сахаром и вскочил. Зубы у него были удивительно белыми, может, из-за темного лица. Он протянул Марине пакет, из которого сыпанулась струйка песка, и чуть качнулся.

– Да мне пару ложек только, – сказала Марина. – Может, в бумажку насыпать…

Плешивый качнул вытянутой рукой – мол, бери. С торчащего носиком края пакета снова упала короткая белая струйка.

– Спасибо, – сказала Марина, решившись, – тогда я на минутку возьму и сразу отдам.

Она подхватила пакет, и тут же стало больно, а белозубая плешь напрыгнула вплотную: плешивый вцепился Марине в запястье. Марина дернулась, пытаясь освободиться, и плешивый сильно толкнул ее. Марина больно ударилась затылком и лопатками о ребро двери, дверь громко захлопнулась, Марину бросило на нее – а плешивый уже прижался, мял грудь, вонял пивом, водкой и табаком, слюнил губы.