Ночь… Запятая… Ночь… (сборник) - Владимир Маканин

– Я все про сны да про сны. И ничего не говорю о маме – как тебе такая забывчивость?

– Но ты говорил, что иногда плачешь о ней. По дороге, когда идешь в магазин.

Он кивнул (там, в Подмосковье, в телефонной будке он кивнул):

– Да, да…

– На нарах, – Лера пересказывала Василия, – жизнь совсем другая. Там особенно важно чувство товарищества. Вот надо втихую что-то пронести… или обойти шмон. Вскрик! – и люди собираются в одну секунду. Не базаря и не раздумывая (быстро, как перед побегом), каждый рассказывает, что знает и что умеет. Рассказывает кратко. Не хвастая, не преувеличивая. Но и не преуменьшая своих данных. Опыт – дело святое. Общее!

– Вчера Василий и его старый друг по нарам Эдуард решили пронести бутылец. Вот настоящие мужики, я слышала, как они говорили. Слова прямы, угрозы кровавы. Они решили пронести сразу четыре бутылки. Сказали, что спрячут сами и пронесут сами. А я буду только отвлекать. Сумку (пустую!) отдали мне. Пока, мол, на пропуске тебя, Лерка, проверят и общупают, мы бутылки пронесем – я даже струсила. А потом думаю – плевать, пусть щупают, надо – значит, надо. Но тот, который у проходных ворот, постеснялся меня щупать, представляешь! – у него оказались руки грязные. Он даже оглянулся на рукомойник, не сбегать ли помыть, а потом меня пощупать. Но постеснялся… Так что Василий и его друг по нарам Эдуард прошли легко. С бутылками мы после отправились на могилу какого-то их третьего друга, который тоже был с ними на нарах, а потом уже здесь умер…

Когда в Москве мы ходили вдвоем по тоненькой тополиной аллее и когда я говорил о несломленных (и о сломленных) людях, говорил о воздухе, который при выстрелах ударяет по затылку, говорил о колючей проволоке, о нарах, о братстве, о песне в полуночный час, Лера шла рядом и тихо слушала. Молчала. Иногда она робко кивала, соглашаясь. И молодые топольки тоже тихо шелестели, их шелеста, впрочем, тогда еще не было, не существовало, они только шевелили беззвучно тощенькой листвой.

Но вот мы оказались в Новостройном и на Хоне-Десновой – там, где Урал, несколько разворачивая свой могучий, кургузый хребет, начинает переходить в Сибирь и где среди других гор стояла удивительная гора, ровно возвышающаяся, с продольными холмами.

Лера говорила:

– Ну что?.. ну что ты насупился, как ты мне (нам!) тут надоел! Твоя постная рожа портит пейзаж – а еще уралец!

И снова:

– Проваливал бы наконец отсюда – чего ты тут околачиваешься?!

И нарочито грубо:

– Ну чего, чего смотришь – уйди, мне пописать надо, пойду за горку, потому что не хочу дышать барачным сортиром. Да не провожай же меня! Ты что – оглох?!

А я действительно оглох, я не видел временами и не слышал. И больно было. И казалось, что мне было бы легче, поддаваясь жизни, видеть ее исказившиеся черты, ее болезнь и даже гибель, чем это ее преображение. Жесткость, грубость ее казались необъяснимыми. Я молчал, только цепенел. Только чувствовал вдруг уколы в груди, в сердце, и было так жаль ее, и было неменяющееся ощущение, что я ее теряю, теряю.

– …Вертухай?! – рассказывала Лера. – А ты знаешь ли, как появился вертухай?

Тот спор, когда перебирают все возможные и невозможные толкования слова, уже возник, и сначала сама Лера утверждала, что смысл выражения очевиден – охранник, мол, на вышке своей, как и всякий охранник, вертится. Я согласился. Но я предположил – охранник, быть может, к тому же кричит зекам: не вертухайсь! – то есть не вертись и стой ровно, иди ровно, дыши ровно, не оглядывайся. И, уже исходя из частого (поминутного?) окрика, словцо к надзирающему прилепилось навечно. Лера вдруг с пылом сказала, что у нее мысль и что, может быть, вертух – это карабин, удобный в руках в близкой стрельбе, короткий карабин, легко поворачивающийся в его руках (вертящийся), которым охранник вооружен! да, да, это фетишизирование предмета, фетиш оружия, культ выстрела!.. Мысль была как мысль, тоже умозрительная, домашняя, но Лера уже почему-то грозно на ней настаивала, не дай бог возразить, губы ее задрожали, она побледнела. А я, конечно, уже строил свою модель: мол, там, на вышке, был вертящийся прожектор, освещавший туда-сюда колючую проволоку…

– Ну ты! – Лера вдруг окончательно взорвалась. – Ты опять со своими прожекторами, умник несчастный. Ты еще про теорему скажи – мол, преломление света!

– Но ты не лучше со своим культом выстрела, Василий твой тоже не все знает о лагерях…

Тут она побелела:

– Как ты можешь? он не ты – он несколько лет спал на нарах!

– Ну и что?

– Ты!.. Ты!.. Убирайся!

Она задыхалась.

– Лера, – я спохватился. – Лера. Прости.

– Убирайся. Уезжай! Видеть тебя не хочу!

Весь день я пытался вернуть ее расположение, но Лера только мрачно качала головой: нет.

Я каялся, просил прощения. «Лера, так получилось, Лера, язык – враг мой. Прости…» – Я оправдывался, напоминал о том, как долго и как хорошо мы дружили – ведь полтора года, почти два года, я ее любил, когда мы сидели рядом на лекциях и бродили по аллее молоденьких тополей, и там никого не было, только птицы! Голос мой дрожал.

Лера была непреклонна:

– Ладно, ладно. Я не сержусь… Но уезжай.

(Барак и латунный рукомойник, и гору Безымянку, и двух милиционеров, играющих в домино на теневой стороне, и кусты шиповника – все надо было оставить. И после долго еще ощущать эту близкую слитность. И получал как чужое, и оставлял как свое.) Лера повторяла прямо и грубо:

– Когда же ты отвалишь?.. Уезжай. Надоел уже.

И еще:

– Я хочу здесь жить и сострадать Василию. Хочу, чтобы с ним была только я – понимаешь?

А я не понимал.

В таком вот состоянии болезненной друг от друга отчужденности мы поднимались на пригорок, в ту минуту я, кажется, ее попрекал, а Лера смотрела на небо, широкое, синее, долго смотрела, а потом сказала: ну что ты опять и опять ноешь? – ну, ладно, идем, идем… – и там же, на чудесной небольшой полянке, под молодой хвойной порослью с одной стороны и кустом шиповника с другой – я в десять минут получил то, чего так влюбленно и так пылко два года ждал (да полно – этого ли?) и на что потратил столько молодых сил, мыслей, нервов и бесконечное число слов. Потом мы опять шли по пригорку. Лера сказала:

– Ну?.. Теперь-то все в порядке?.. Теперь – проваливай. – Она невероятно скоро усвоила их речь. Более того, она стала много грубее Василия.

А я не понимал. И опять жил день за днем. Но что-то во мне все-таки перегибалось то так, то этак и вот совсем тихо сломалось, как мягкая проволока, и я как-то вдруг сказал: «Уезжаю», – и стал собираться. Они проводили меня спокойно, по-доброму, словно бы я их попросил. Сначала мы ехали на грузовике. Затем Лера несла мой нетяжелый спортивный чемоданчик, а мы с Василием пожали друг другу руки, и Василий нес несколько бутылок самодельной бражки мне в путь-дорогу – я шел меж ними налегке, сам по себе.