Он говорит - Владимир Березин

Я встал, отбарабанил речь, да убрался прочь.

Потом специально на эту площадь пришёл — ну нет, нет там ничего, микрофонов специальных ещё не придумали. Крутил-вертел головой, пока не понял, в чём дело. Так я тебе скажу — это голос власти был, не какого-то там особиста, какой там особист за тридцать метров. Особиста такого в цирке надо показывать.

Нет, это власть со мной говорила.

Правда, один только раз в жизни.

Всё, что хотела, сказала и теперь — молчок».

Он говорит: «У меня была вот какая история, когда я ещё в Строгино жил.

А Строгино тогда вовсе не часть Москвы была.

Даже не пригород. Рабочие посёлки да деревни, на меня, когда я в университет поступил, на улице пальцами показывали. Ишь, говорили, дурень.

Лучше б в Красногорск пошёл, на оптический завод.

Фестиваль молодёжи помню, какое-то веселье… На гитарах модно было играть. Гитара в моду входила — раньше-то это был инструмент парикмахеров, так Горький про неё сказал. И вот один мой приятель по десятилетке умел, а другой пришёл к нему в гости. Тот собирался было в магазин, но гость, перехватив инициативу, сказал:

— Костян, ты меня обещал на гитаре… Научить играть на гитаре.

Это была правда — действительно обещал. Но здравомыслящий одноклассник пытался опираться на то, что, дескать, не время, сметана-сыр-хлеб, да бабушка яиц просила купить. Приятель его заметил, что сейчас обеденный перерыв (тогда, молодые люди, в магазинах был перерыв на обед — с часу до двух в продуктовых, и с двух до трёх в остальных), и у них есть ещё полчаса. Он был настойчив, и тогда один одноклассник сказал другому, сняв гитару со шкафа:

— Смотри: вот „звёздочка“ вот „баре“ вот „треугольничек“^[3]… Видел? Ну, всё, пошли!..

Это, я вам скажу, очень правильная история. Потому что в ней были правы все. Прав человек, защищающийся от лупоглазого профана, обуреваемого жаждой знаний. Прав человек, тянущийся к струнам, потому что человек создан для того, чтобы затыкать всякую бочку и долетать до самого Солнца, чтобы никогда не вернуться домой. Все правы. Все виноваты. И виноватых нет.

Мы тут все озабочены своим здоровьем и мечемся из крайности в крайность. Поэтому я буду говорить вам о спекулятивном знании — всё же скоротаем время. Спекулятивное знание не хуже любого другого. Просто к нему есть повышенный интерес у общества. И ещё — этот интерес можно удовлетворить простым объяснением.

Сейчас время демократии, а демократия — это именно простые объяснения. Потому что демократические объяснения должны быть понятны всем. Строятся пирамиды золотого сечения, и святится, будто в храмах, в этих пирамидах вода.

А учёные, которых наняли профаны для обучения, рисуют графики кислотно-щёлочного баланса из телевизионной рекламы — сине-красные, со звоном врезающиеся в ослепительный зуб.

— Что у вас по осям?!! — я сперва так хотел крикнуть в телевизор. Ну, когда в первый раз увидел. Да я знаю, что промолчит телевизор, не даст ответа.

Или вот я всегда, когда мы давали интервью (к нам часто приезжали из газет, всё-таки мы биофизикой занимались), так я своим подчинённым людям грамотным, все почти кандидаты были, говорил, что есть запретные слова. Это выражения „Известно“ или „Понятно“, которыми предваряется всё неизвестное и непонятное, навязли в зубах. Или чудесное „американцы посчитали“ — где, как, какие американцы… Потом британские учёные пошли. Потом снова американцы… Ну, да они всегда что-то считают.

Я говорю о профаническом знании общества целиком. Процесс получения знаний трудоёмок, он требует усилий, работы — иногда в охотку, а иногда и нет. А демократия в рамках своей справедливости следует Уставу морской службы. В этом Уставе, в частности, говорится: „Скорость каравана определяется скоростью самого тихоходного судна в нём“.

Я человек по природе не демократический. Как бы я отделом руководил, спрашивается? Мне не надо, чтобы дошло до всех слушающих. Мне не интересны все слушающие. Я не продавец бисера. Мне интересен диалог, когда оба тратят силы, пыхтят, морщат лоб и корчат рожи. Мне иначе не интересно, тем более, круг моих знаний весьма ограничен, и я со скорбью это понимаю. А современное демократическое, постиндустриальное, западное, восточное, северное (нужное вы подчёркивайте, подчёркивайте) общество устроено так, что члены его равны — вне зависимости от умственных способностей и желания учиться. Современный обыватель считает, что ему должны объяснить, а никто никому ничего не должен. К тому же, современная культура создаёт у всякого потребителя иллюзию того, что он и есть Главный Герой — безо всяких усилий с его стороны.

Начинается игра в плацебо. Плацебо, знаете что такое? А, да все у нас тут теперь знают, что такое плацебо. Массовая игра в доктора и пациента, аналог которой описан ещё одним психологом — доктор делает вид, что он лечит, а пациент делает вид, что он лечится. И все довольны, все хотят продлить это состояние как можно долго. Потому как врач получает деньги, пациент облегчает совесть.

Так же и с учением. Вот учитель, который учит, понимая, что „не в коня корм“, вот ученик, что делает вид, что учится. То есть, ученик думает, что он стал лучше, не затрачивая усилий.

Короче говоря, я против создания такой иллюзии.

Я говорю об этом угрюмо, потому что говорю об этом для себя. Никто не обязан меня слушать, я не вкрадчивый голос проповедника или глас поднимающего на борьбу оратора.

Я одинокий монах-пустынник. Давно отделом другие люди заправляют.

Моё отношение с миром не несёт прозелитической функции.

Идеалы Просвещения для меня сомнительны. Я не стал бы отстреливать энциклопедистов и народников, но раздача адаптированного Толстого профанам — не моя задача.

А теперь ругайте меня, пока я пойду сейчас по коридору в больничный сортир.

Я слушать этого не хочу, слушать этого не буду, а вам как-то легче будет».

Он говорит: «Пока наш доктор гадить ушёл, я вам вот что скажу. Скажу о познаваемости мира. Вернее, наоборот, о его непознаваемости. За эту непознаваемость ответственны несколько десятков учений. Это я знаю точно — из билетов по философии.

Но я-то просто математик.

Не учёный, а так, прикладной. Почти инженер.

Но и не инженер.

Раньше щит создавал, щит Родины. Оттого я человек весёлый, потому как если без юмора к жизни относиться, то тебя этим щитом обязательно придавит.

В мире ничего не познаваемо, всё на доверии.

Это я вам как математик говорю, хотя иные подумают, что мне так говорить не положено.

Везде всё на доверии, особенно если человек простой и радио слушает.