Воспитание феи - Дидье ван Ковелер

Я повинуюсь, чувствуя, как пересохло горло, и спрашиваю, откуда его папа знает фей.

— Они ему подсказывают, как сочинять игрушки! Ведь ты не просто так знаешь про тайную хижину. Все сходится?!

— Ну, не совсем.

— Ничего. После того, как вы, феи, исполните желания, вы забываете, кто вы такие, и вас нужно подзаряживать.

— В смысле «подзаряжать», да?

— Не знаю.

— А как зовут твоего папу?

— Николя Рокель. Он симпатичный, очень высокий, он был немножечко толстый, но теперь похудел, потому что мама его разлюбила.

Я сгибаю ногу. Он помогает мне подняться, советуя быть внимательней. Меня шатает, и я на ощупь ищу скамейку.

— А почему ты думаешь, что я фея?

— У тебя на щеках отметины, я же говорил! И потом, я тебя звал.

— Ты меня звал?

— Ага, все время: когда молился, когда разговаривал с деревьями, в Интернете, у Людовика... Людовика Сарра, моего лучшего друга. Знаешь его?

— Нет.

— Все равно, ты — моя, я тебя первым нашел: сначала исполни мои желания. Да он и не верит в фей. Дурак, — добавляет мальчик, хихикая.

Я снова прикрываю щеки волосами.

— Это тебе папа сказал об отметинах?

— А я бы и без него тебя узнал.

— Как?

— Ты не похожа на других.

— Правда? А чем я от них отличаюсь?

— Всем. У тебя маленькая грудь, ты добрая, не носишь высокие каблуки, и ты маленького роста. Чтобы тебя никто не заметил. Как русские шпионы. Они тоже не знают, кто они такие на самом деле, а потом, в один прекрасный день, им рассказывают это, и они выполняют здание. Ну ладно, тебе это все равно неинтересно. Ты должна исполнить три моих желания.

— Почему три?

— Потому что три. Не спорь: сделаешь то, что я скажу, и снова обретешь волшебную силу.

— Как ты здесь очутился? Тебя папа привез?

— Мой папа смылся на поиски лучшего, я сам тебя нашел! Он меня оставил у Людовика, он не хочет меня видеть, раз мама его бросила, а я не от него. Но все будет хорошо.

Я тянусь рукой к его затылку. Материнский жест. Он — маленький солдат, взрослый ребенок, которого лишили беззаботности, оторвали от семейного тепла — как тех, что проходили мимо моего окна в Багдаде. Только он совсем один, у него нет мундира, а все его оружие — старая сказка, из которой он уже вырос и в которую продолжает упорно верить.

Он садится рядом со мной.

— Ты часто сюда приходишь, Рауль?

— Да. Когда мне плохо и я хочу, о чем-нибудь попросить. Ты поднимаешь сломанную ветку, подвязываешь ее, чтобы спасти. Я видел, как это делает папа. Это волшебство — вернуть силы деревьям, которые тебя благодарят. Он говорил деревьям: «Прошу вас, сделайте так, чтобы мы снова были вместе». Он говорил о маме, а я звал тебя, и я спас больное дерево, и вот ты здесь. Теперь вспомнила?

— Почти.

— Супер!

— Ладно, послушай, но мне пора идти...

Он в панике удерживает меня.

— Нет, ты не можешь! Ты должна прятаться!

— Почему?

— С тех пор, как я напомнил тебе, кто ты, это опасно. Есть такие колдуны, которые делают из фей омлет, слышишь?

— Кстати, мне тоже хочется есть, Рауль... Мне надо поесть.

— Я займусь этим. Только ты никуда не уходи, обещаешь?

Я выдерживаю его взгляд. У него в глазах такая мольба, такое ожидание и надежда!

— Обещаешь?

— Обещаю.

Его лицо озаряется. Он уточняет:

— Предупреждаю: если не сдержишь слово, ты исчезнешь.

— И сколько времени я должна прятаться?

— Ты должна выполнить мои желания. Это будет доказательством того, что к тебе вернулась сила, и ты больше ничем не рискуешь.

— А какие у тебя желания?

— Ты еще не можешь.

— Все равно скажи: я пока потренируюсь.

— Значит, ты веришь, что ты — фея?

— Да. Раз ты так считаешь.

Он на мгновение улыбается, поднимает голову, делает глубокий вдох, стискивает кулачок и разгибает палец за пальцем.

— Первое: хочу вырасти. По крайней мере до метра двадцати восьми, как Людовик. Второе: хочу, чтобы мама не разводилась и любила папу, как раньше.

Третье: чтобы папа встретил другую женщину, чтобы у него было, как у мамы, потому что так она сможет оставить себе того типа, которого сама встретила, а иначе ей это не удастся. Я такое видел у родителей Людовика: мадам Сарр запретила мужу каждый вечер видеться с другой женщиной, и с тех пор они целыми днями ссорятся. Идет?

Я изображаю недовольство и шепотом спрашиваю:

— Ты хочешь, чтобы я исполнила все три желания сразу?

— Можешь не по порядку. И потом, не надо, чтобы я сразу вырос на двадцать сантиметров: это будет слишком подозрительно. Идет?

— Идет.

Он протягивает мне руку. Мы шлепаем ладонями. Как особую милость, он бросает мне:

— Если хочешь, женщиной, которую встретит папа, можешь быть ты. Имеешь право. Так даже лучше: я тебя знаю, и если однажды мама захочет, чтобы ты больше не виделась с ним, тебе будет все равно.

Он вскакивает, довольный своей идеей.

— Итак, никуда не уходи, я вернусь через полтора часа. Любишь бараний окорок? Кажется, именно это у нас сегодня на обед. Целую.

Он выбегает из хижины. Я слышу, как позвякивает звонок, когда он поднимает свой велосипед. Он просовывает в дверь голову и с серьезным видом говорит, что, если я захочу в туалет, надо идти налево: подняться до узенькой велосипедной дорожки, а дальше — прямо, до перекрестка Круа-Сен-Жан, там, около пруда, стоит маленький зеленый домик. И добавляет с сияющей улыбкой:

— Я буду супер-счастлив. И ты тоже, обещаю.