Место для жизни - Юлия Винер

— Так то сегодня, — сказала она и села к нему на колени. — А посмотри, какое безобразие будет лет через двадцать вот тут… — Она поцеловала его в гладкий лоб, откинув густой завиток. — И вот тут, и вот тут… — Она поцеловала у него под одним глазом, под другим, обвела языком твердую челюсть, а под конец слегка дернула за волосы на макушке: — И вот тут!

— Ну и пусть. — Он перехватил ее руку и гладил себя ее рукой по груди. — Да еще через двадцать лет. Кому охота об этом думать.

— А вот мне охота. Поэтому у меня ни тут, ни тут, ни вот тут, — она потрогала его рукой свои бока, потом талию, — нет всего того, что появляется с годами у других баб, и нескоро будет!

— Такая ты особенная?

— Такая я особенная.

Что она особенная, он понял быстро, но в чем это заключается, кроме деловых талантов, долго не мог раскусить. Скорее всего, в том, что денег очень много. Гили в своей молодой жизни не встречал таких богатых людей, но знал, что большие деньги делают человека особенным. И сколько она ему намеков давала — ничто не помогло! Когда ее, значительно позже, увидела мать Гили, она распознала мгновенно, но к этому времени он уже и сам знал.

Знал, потому что она вынуждена была сказать ему прямо.

— Гили, — сказала она ему однажды утром, — ты же знаешь, я не люблю, чтоб ты на меня утром смотрел.

— Глупости какие, — беззаботно ответил он, — ты и утром вполне.

Она в самом деле была вполне, ибо ничто так не красит женщину, как любовь спросонья.

— Не глупости. Усвой! На женщину в моем возрасте, не умытую, не причесанную и не подкрашенную, утром смотреть нельзя.

— Трахать можно, а смотреть нельзя?

— Именно так.

Гили знал, что она гораздо старше его. Тридцать наверняка, а скорее и за, иначе когда бы она успела поставить свое чудовищно прибыльное дело. Однако компании, основанные на высоких технологиях, в те времена возникали и богатели с головокружительной скоростью, год-другой, и глядишь, уже эту компанию, основанную только-только сбросившим пеленки подростком, перекупает какой-нибудь гигант. Она свою новинку выдумала, наверно едва закончив школу, и тоже вскоре запродалась заморскому концерну за большие миллионы и теперь управляла здешним филиалом. Короче, точно за тридцать, но эти семь-восемь или даже десять лет разницы Гили ничуть не смущали, наоборот, приятно и полезно иметь дело с опытной женщиной, она многому его научила, особенно в постели. Пригодится на будущее.

А пока утвердить свои позиции.

— Ты мне свой возраст в нос не тыкай, — решительно заявил он. — Часто будешь повторять, я и впрямь поверю, что ты для меня стара.

— Нет, этого я не говорю, — спокойно ответила она. — Для меня таких понятий не существует. Но хочу, чтобы ты знал. Твоей матери сколько лет?

Гили даже присвистнул:

— Сейчас ты скажешь, что в матери мне годишься, а? Не надейся! Моя мать уже подстарок.

— Сколько?

— Ну, сорок восемь.

— А мне сорок девять.

— Чего?

— Сорок девять.

— Чего-чего?!

— Что слышишь.

— Да ладно тебе, — Гили засмеялся, — скажи уж сразу, пятьдесят!

— Через полгода.

Он пожал плечами:

— Если тебе так нравится.

— Да, мне мой возраст нравится. Забыл, что у меня дочь в Швейцарии, представляет там нашу фирму?

Верно, была дочь от давно оставленного мужа, но Гили смутно виделась маленькая девочка, рано рожденная ненароком и тут же отправленная вместе с отцом в Швейцарию, чтоб не мешала. Фирму представляет?!

Гили все еще по инерции посмеивался над тем, как она настойчиво прибавляла себе лет, напрашиваясь на комплименты, — кажется, он и без того не жалел ей? — но ему почему-то стало неловко лежать голым перед этой мало, в сущности, знакомой женщиной. Он потянул на себя простыню и вдруг увидел эту женщину совсем иными глазами. Нет, она была по-прежнему свежа и стройна, даже растрепанные волосы и належанная во сне красная вмятина на щеке ее не портили, щека была все та же, плотная и четкая, волосы густые и упругие. Но… то самое «что-то», что он чувствовал в ней с самого начала и не мог распознать, вдруг молниеносно проступило во всем ее облике — но в чем? в чем? Этого Гили не видел, да и не стал разглядывать, а просто в то же мгновение ясно осознал и сразу поверил, что четверть часа назад он ласкал и любил старую женщину.

Обычно после утренней любви Гили бывал зверски голоден, на затененной виноградом террасе был уже накрыт завтрак, но есть ему совершенно расхотелось. А захотелось встать, быстро одеться, пока она в душе, и уйти, не прощаясь. Но поступить так означало признаться в своем шоковом состоянии, в своей наивности, в своей неопытности. А Гили был слишком молод для того, чтобы признаваться в неопытности. Кроме того, он был добрый парень, и зачем обижать эту пожилую, но совсем неплохую женщину, которая доставила ему столько приятных минут.

Нет, встать, одеться, дождаться ее и позавтракать вместе, а затем поцеловать в щеку, сказать какие-нибудь хорошие слова и тогда уж уйти. Уйти совсем.

Она вернулась из душа быстро, она все делала быстро, только любовь, говорила она, надо делать медленно, и вернулась такая розовая, такая хорошенькая, что Гили опять взяло сомнение.

— Ну что, Гильад, — сказала она с усмешкой, она часто называла его полным именем, такое красивое имя, говорила она, — ты все еще в шоке?

Нет. Для розыгрыша все это зашло слишком далеко. В ее голосе, низком, чуть глуховатом, всегда казавшемся ему таким сексуальным, слышались ему теперь наставительные пожилые интонации.

— Ты как же, — пробормотал он, — ты как этого добилась? Пластические операции, подтяжки, все эти штуки?

Она со смехом откинула назад волосы, завернула кверху одно ухо, подставила ему нетронутую поверхность шеи:

— Да ты куда смотрел все это время? Ты хоть один шрам на мне видел? На, смотри, смотри!

Распахнула купальный халат, приподняла руками небольшие острые груди, ткнула ему прямо в лицо, потом выпятила гладкий круглый живот с неглубоким пупком, потом повернулась спиной, подтянула кверху пухлые с ямочками ягодицы — нет, шрамов нигде не было.

— Я даже нос не переделывала! Ничего не хочу в себе менять! Люби, какая есть!

Нос у нее действительно был не лучшая черта — длинноват и слегка клонился книзу, но и он не портил ее, внимание сразу отвлекалось на рот, мягкий, влажный, с приподнятыми уголками. А любить ее…

— Но тогда как же? Скажешь, от одной здоровой пищи?

— Ну, это положим! Тут три фактора сошлись: гены, темперамент и система Нины Лилиенблюм. Ну и везение, конечно.

— Нины Лилиенблюм…

Она часто мелькала в телевизоре, эта стройная ухоженная женщина с вытравленными почти до белизны волосами, и чем-то она была знаменита, тоже богатая и даже в политику пыталась пролезть, но Гили сразу переключался на другой канал, ему это было совсем неинтересно, а уж возрастом ее он и подавно не интересовался.