Над горой играет свет - Кэтрин Мадженди

Когда мы уселись за праздничный стол, Энди даже не взял в руку вилку.

— Кушай, Энди, — просила мама, — смотри, сколько вкусненького.

— Я жду папу, — заявил Энди, насупившись и выпятив губу.

— Вот дурак, он же не придет.

— Мика, не смей называть брата дураком.

— Пусть придет папа. — Энди упрямо выставил вперед подбородок, мамина повадка.

— Он хочет сделать нам сюрприз, — сказала я.

— Да не придет он, сестренка. Че-е-ерт! Когда вы с Энди это усечете? — Он сунул в рот так много пюре, что оно вылезало сквозь зубы.

— Он хочет сделать нам сюрприз, — повторила я, поспешив проглотить кусок индюшки, почти неразжеванный.

Мика, вздохнув, закатил глаза и снова набил рот картошкой.

Энди наконец взял со стола вилку.

— Да-а-а, папа придет.

Мама задумчиво потерла нос.

— Послушайте, мы ведь можем позвонить. Хотите?

— Да, мэм, — дружно ответили мы с Энди.

Мика молча отрезал себе еще индюшки.

Мама стиснула губы так, что их задорные уголки почти опустились, и набрала номер Муси-Буси.

— Лаудина, это я, Кэти, — сказала мама, теребя телефонный шнур. — Счастливого, рожа ты и тварь.

Мика так и покатился. Я на него зашикала.

— Я сказала, счастливого Рождества, Лаудина. — Мама подмигнула нам. — Слушай, твой тихоня дома? Дети думают, что он едет к нам. — Она обкрутила шнуром запястье. — Да, они так думают, и никто им этого не внушал, нет. Мы мирно сидим за столом, кутим. Так он у тебя?

Мы замерли в ожидании ответа Муси-Буси, и Мика тоже.

— Ахха. Ясно, ну спасибо. — Она повесила трубку. — Папа не приедет, дети мои. Энди, золотко, успокойся. Папулю сейчас кормит твоя бабушка, иначе ей было бы «совсе-е-ем одиноко». Ай-ай-ай, бедная старушка, с ее-то деньжищами не могла купить себе и сыночку билеты на самолет, навестить нас. Подлая дребедень, вот что я вам скажу.

Зазвонил телефон, но мама не сняла трубку. Он звонил еще пять раз, помолчал, и снова раздались звонки. Мама отрезала кусочки индюшки и тщательно пережевывала, будто это было самым важным в ее жизни. Я думала, Энди заставит ее все же ответить, но он тоже старательно жевал, подражая маме. Мика, пожав плечами, потянулся за подливкой. Я отпила молока, чтобы протолкнуть комок в горле.

Когда телефон окончательно умолк, мама набрала в грудь воздуха и медленно выдохнула.

— Очень жалко, ребятки, но что поделаешь. Давайте радоваться тому, что у нас сегодня есть. Подгнили души в Датском государстве[12].

— Мам, спасибо, очень вкусно. — Мика улыбнулся ей перепачканными губами.

— На здоровье, только вытри рот.

Вот так. Мы пировали дальше, уже ни слова не говоря о папе. Меня душила ярость, хотелось громить и крушить все подряд.

Поели, вымыли посуду и прибрались (даже братья вызвались помочь). А потом мы отправились кататься на велосипедах, хотя было холодно. Мама и миссис Мендель сидели на крыльце, пили в честь Рождества. Я представляла, что велосипед — это мой черный конь. И думала, что рядом с мамой должен был сидеть папа. Я вспомнила слова Мики, что мне нужно забыть папу, потому что он забыл нас.

Я внушила себе, что папа хотел приехать, но Муся-Буся не отпустила. А может, не было уже билетов на самолет. Или погода была нелетной. Или заболел сильно, даже не мог сидеть за рулем. Я представила, как он возвращается, один-одинешенек, в свою жалкую комнату с карлицей елкой, никакого сравнения с нашей зеленой красавицей, купленной на деньги Муси-Буси. И нет у него никаких подарков, только которые мы прислали.

Совсем один. Так я тогда считала.