Гипсовый трубач - Юрий Поляков

На следующий день Кокотов спал почти до обеда, а проснувшись, выглянул в окно: лес, прихваченный ранними заморозками, пожелтел и побелел, точно Хома Брут, насмотревшийся нечеловеческих кошмаров в ночной часовне. На ограде лоджии писодей увидел крупную птицу с серой головкой, палевой грудкой и зеленоватыми крыльями. Она клевала красную сморщенную рябину и осторожно поглядывала вокруг выпуклым юрким глазом. Ему показалось, что она вот-вот заговорит с ним о здоровье, но пернатая гостья, почувствовав на себе человеческий взгляд, взмахнула крыльями и улетела, как давешний «богомол».

Андрей Львович не удержался и коротко всплакнул над своим несбыточным сном, над невозможностью чуда. Потом побрел в ванную — умылся, почистил зубы, снова улегся в постель и стал казнить себя за то, что не открыл вечор Наталье Павловне. Это ж какое-то помрачение — не впустить в номер женщину, которая от нетерпения даже колотила каблуком в дверь! Непостижимо! Автор «Преданных объятий» не поленился, сползал в прихожую, высунулся в коридор — так и есть: внизу на фанеровке виднелись черные загогулины — следы от каблуков. Он хотел немедленно звонить ей и молить о невозможном — о прощении, но, взяв в руки «Моторолу», обнаружил, что Обоярова набирала его номер раз десять, а потом разразилась гневной эсэмэской:

Кокотов, Вы невыносимы. Прощайте! Н. О.

Тогда Андрей Львович стал сочинять в уме ответную эсэмэску, крутясь мыслью почему-то вокруг знаменитого романа Кундеры «Невыносимая легкость бытия». Когда-то, мечтая разгадать секрет нобелевского мастерства, он прочел его дважды, никаких особых тайн там не обнаружил, зато удивился, насколько же этот чех не любит русских — до зубовного скрежета, до абсурда, до глупой и злобной напраслины. Надо додуматься: оказывается, наши солдатики в 1968-м, высунувшись из танков, исходили жадной слюной, провожая взглядами длинноногих пражанок в мини-юбках. Нет, не из-за уставного казарменного воздержания! А потому, что якобы в СССР стройные женские ноги были такой же редкостью, как сервелат в гастрономе — сразу очередь выстраивалась. Уродливые лытки неопрятных советских баб, по мнению злыдня Кундеры, навеки искривились от примеси грязной кочевой крови.

Писодей мысленно выстроил перед собой в ряд Елену, Лику, Лорину Похитонову, Веронику, Валентину Никифоровну, Нинку и Наталью Павловну. Ну и где кривые? А ведь лет пятнадцать назад, когда он читал «Невыносимую легкость бытия», эта злобная чушь отзывалась в нем болезненным сочувствием. Как же всем им тогда захламили головы!

«Встретить бы этого Кундеру и дать в морду!.. Господи, о какой ерунде я думаю!»

Вдруг Андрей Львович снова задумался о знакомых женских ногах, увиденных в замочную скважину, но тут, отвлекая от сравнительных воспоминаний, булькнула «Моторола» — и на экране возник конвертик. Кокотов, затаив сердце, распечатал:

О, мой бедненький рыцарь, о, мой несчастный спаситель! Я знаю про Вашу беду. Мне рассказал Дм. Ант. Мужайтесь! Диагноз не приговор. Медицина всемогуща, а вера всесильна. Я позвонила отцу Владимиру. Он обещал молиться сугубо за Вас и советует обязательно попоститься и причаститься перед операцией. Я говорила с отцом Яковом. У него есть молитва-оберег, найденная академиком Яниным в Новгороде в культурном слое XI века. Несколько человек, в том числе певец Марик Стукачев и боксер Клинченко, вылечились с помощью этой молитвы от серьезных болезней. Я скоро примчусь к Вам и привезу текст. Когда буду подъезжать, дам знать. Надеюсь, дверь, жестокий, Вы мне все-таки откроете! Я буду Вашей сестрой милосердия, сиделкой, другом! Еду, еду, еду, Ваша, Ваша, Ваша! Н. О.