Сентябрь - Розамунда Пилчер

Арчи проговорил:

— Как же он мог отпустить ее?

— Не надо винить Карлоса, па. Он сделал все возможное, чтобы уговорить ее лечь на операцию, не упустить тот единственный, пусть и маленький, шанс. Она была совершенно непреклонна.

— И приехала домой умирать?

— Нет. Не только. Она приехала побыть с вами, побыть в Крое. Всех нас порадовать. Одарить чудесными подарками, весельем, смехом. Она вернулась в свое детство, к местам, которые помнила и любила, сюда, где наш дом, и долина, и горы, и озеро. И это, если подумать, очень храбрый поступок. Слабое, конечно, утешение. Простите меня. Мне было очень больно вам это сообщать. Но я думала, вам станет понятнее, а потому легче.

Люсилла замолчала, задумалась. А потом проговорила, но теперь ее голос, только что такой твердый, зазвенел жалобно:

— Да только не очень-то от понимания легче, — лицо у нее скривилось, как у маленькой, в глазах заблестели слезы и двумя ручейками потекли по щекам. — Она так хорошо к нам отнеслась, ко мне с Джеффом… нам с ней было так чудесно… и теперь словно свет померк в жизни…

— Дорогая моя! — Мать не могла этого спокойно слышать. Она встала, подошла к Люсилле, обняла ее худенькие вздрагивающие плечи. — Я понимаю. Полно, голубка, полно… Ты так мужественно себя вела… И ведь ты не одна… Нам всем ее будет недоставать. Мы должны быть благодарны за то, что она приехала. Как ужасно было бы, если бы мы так с ней больше никогда и не увиделись. Это ты ее привезла к нам, пусть и ненадолго…

Постепенно Люсилла успокоилась, перестала плакать. Изабел протянула ей носовой платок. Сморкаясь, Люсилла объяснила:

— Это я уже второй раз реву. Джефф зовет меня поехать с ним в Австралию, а я не поеду. И почему-то из-за этого тоже разревелась в три ручья…

— Люсилла…

— Я побуду некоторое время дома. Если вы с папой согласны потерпеть меня у себя под ногами.

— Для нас ничего не может быть приятнее.

— Для меня тоже.

Люсилла жалобно улыбнулась матери, последний раз, теперь решительно, высморкалась и встала.

— Оставляю вас в обществе друг друга. Но, пожалуйста, па, спустись, когда сможешь, и позавтракай. Будешь лучше себя чувствовать.

— Я приду, — обещал Арчи.

Люсилла пошла к двери.

— Пойду посмотрю, не съели ли эти два обжоры весь бекон, — она улыбнулась. — Вы недолго, ладно?

— Да, моя хорошая. И спасибо.

Она ушла, и Арчи с Изабел опять остались одни. Немного погодя Изабел отошла от мужа и встала у высокого окна. Ей виден был сад, крокетная площадка, скрипучие старые качели. Солнечные лучи еще не достигли газонов, трава влажно блестела ночной росой. В отдалении возвышались белые березы в золотой листве. Погода скоро испортится.

Изабел проговорила:

— Бедняжка Пандора. Но, мне кажется, я понимаю.

Она подняла взгляд вверх, к верхушкам гор, к небу, увидела громоздящиеся в лазури тучи, нагоняемые западным ветром. Солнечный рассвет — дождичек в обед. Вчерашний восхитительный день сегодня не повторится.

— Арчи?

— Да?

— Это снимает вину с Эдмунда, верно?

— Да.

Она отвернулась от окна. Глаза Арчи были устремлены на нее. Изабел с улыбкой сказала:

— Теперь, по-моему, надо позвонить Эдмунду. И все простить. Что прошло, то ушло, Арчи.

Эди, запыхавшись после ходьбы в гору, свернула на дорогу к Пенниберну.

Обычно-то субботы она оставляла для себя. И ни к кому не ходила — прибиралась в своем домике, возилась в саду, если позволяла погода, наводила порядок в буфете, пекла. В это утро светило солнце, и она развесила белье на длинной веревке, а потом сходила на другой конец деревни в магазин к миссис Ишхак, купила кое-какие продукты и газету. А заодно взяла журнал «Друг народа» и коробку шоколадных конфет для Лотти, так как собиралась после обеда съездить на автобусе в Релкирк, навестить бедняжку. Она чувствовала себя перед ней виноватой, но, с другой стороны, и сердилась, потому что Лотти утащила ее новый лиловый жакет. Полицейские не могли, конечно, знать, что она не в своем жакете, но теперь Эди была намерена потребовать обнову назад. Надо будет выстирать его хорошенько, прежде чем надевать. Бедняжка Лотти. Пожалуй, стоит отвезти ей, помимо журнала и конфет, еще и букетик осенних маргариток из своего садика, чтобы немножко украсить казенную палату. Конечно, благодарности она за это не дождется, зато хоть немножко облегчит собственную совесть. Ведь из-за того, что бедной Лотти так в жизни не повезло, нельзя же ее просто бросить на произвол судьбы, горемыку.

Все было продумано, весь день расписан. Но когда Эди уже разогрела горшочек похлебки себе на обед, к ней постучался Эдмунд. Он уже успел побывать и в Крое, и в Пенниберне. Эди услышала страшную весть, и все мысли про Лотти вылетели у нее из головы. И планы ее все рухнули. Она попробовала было подобрать обломки и снова сложить, но получилось уже по-другому, совсем иначе. Неприятное чувство. Уходит почва из-под ног.

Ей случалось читать в газетах, как какая-нибудь семья отправлялась в безобидную увеселительную поездку или в гости к знакомым, или просто полюбоваться красивыми местами, а оборачивалось все так, что они попадали в автокатастрофу: посреди дороги покореженные машины, водители — насмерть, пострадавших увозят, проезд перекрыт. И сейчас у Эди было чувство, будто она если не одна из пострадавших, то свидетельница такой неожиданной, непоправимой катастрофы, стоит среди обломков и знает только одно: надо, по мере сил, хоть чем-то помочь.

— Я сообщил маме, — вспоминаются ей слова Эдмунда, — она там одна. Звал ее приехать в Балнед к обеду и остаться у нас на весь день, но она отказалась. Говорит, что ей хочется побыть одной.

— Я к ней пойду.

— Спасибо. Если есть на свете человек, чье общество ей сейчас приятно, то это только ты.

И вот Эди сняла с плиты горшок с похлебкой, надела пальто, обулась в уличные туфли, сунула в свою вместительную сумку очки и вязание, заперла дом и отправилась в Пенниберн.

Вот и домик Вайолет. Эди вошла через заднюю дверь. Всюду прибрано, чисто. Миссис Эрд сегодня вымыла за собой посуду после завтрака, все поставила в буфет. Даже пол подмела.

— Миссис Эрд!

Эди поставила сумку на стол и прямо, как была, в пальто, прошла через прихожую и открыла дверь в комнату.

Вайолет была там. Неподвижно сидела в своем кресле, глядя в нерастопленный камин. Не вязала, не трудилась над вышивкой, не читала газету — просто сидела, и все. Утро, начавшееся так ослепительно, затуманилось, затянулось тучами, и в комнате, не согретой солнечными лучами, было холодно и неприютно.

— Миссис Эрд.