Кладбище балалаек - Александр Хургин

Так они, значит, втроём и жили. Руслан, Роза Абрамовна и её второй муж Алиев. А самую большую квартиру в нашем доме (не считая этажа хозяина) занимала Людмила. Потому что семья у Людмилы была соответственно самая большая, из нескольких отдельных семей состоящая. Целый клан у неё был, а не семья.

Наш старший сын Мишка сразу же подружился с её старшей дочерью Устей. Когда они ещё только вселялись, подружился. И он прибежал со двора и стал радоваться, маша руками:

— Там их столько приехало! Очень там их приехало много. Два брата Усти — раз, мама и папа Усти — два, бабушка со стороны папы — три, отчим Усти и бабушка с его стороны — четыре! А ещё у них есть бабушка мамы Усти. Устина, значит, прабабушка, приехавшая, чтобы устроить здесь свою личную жизнь.

Всем этим дружным кланом они в наш русский дом и въехали. Чтобы в нём постоянно жить. И не только в нём, но и за его пределами, в том смысле, что появляться в общественных местах скопления людей, в лесопарках, скверах и так далее.

И всё бы у них было в порядке вещей. Если бы ровно через три дня после их приезда Руслан не влюбился в маму Усти. В Людмилу. Влюбился, несмотря на то, что два её мужа — бывший и настоящий — при сём присутствовали, и не одни, а со своими еврейскими мамами. И он сказал Людмиле при них, при всех:

— Выходи за меня замуж, женщина. Будешь моей любимой женой.

— Я же замужем, — сказала ему Людмила тоже при всех.

— За кем? За этим? Или за этим? — Руслан ткнул пальцем поочерёдно в отчима Усти и в её отца. — Прикажи, и я их зарежу.

— Не надо их резать, — сказала мама Усти. — Приказываю. Тем более что и ты, говорят, женат.

Этого возражения Руслан не понимал.

Он говорил:

— Да, я женат. Но только на одной жене. А ты будешь второй, любимой женой.

— Я старше тебя чёрт-те насколько, — говорила мама Усти, — и у меня трое детей.

— Дети — не проблема, — говорил Руслан. — Детей мы усыновим. Особенно мальчиков.

Мишка волновался за Устю с детской непосредственностью, но искренне.

— Что ты будешь делать, — волновался он, — если твоя мама выйдет за Руслана замуж?

— А что я должна делать? — отвечала Устя. — Был у меня один отчим, станет два отчима. Какая разница?

Устю во всём этом деле занимало другое. И она спрашивала Мишку как представителя сильного мужского пола:

— Ты скажи, — приставала она. — Вот что они в ней находят?

Мишка не знал, что они, то есть мужчины, находят в Устиной маме. А Устя его теребила:

— Вот тебе она нравится?

— Мне? — пугался Мишка. — Мне нет. То есть для мамы она ничего, нормальная, а чтобы нравиться — нет.

— Мымра она нудная, — говорила Устя, — а не нормальная, — и Мишке было неловко это слышать.

А тем временем Руслан не отступал. Он, наоборот, шёл в наступление засучив рукава, с открытым, можно сказать, забралом. И не давал Людмиле проходу, а всему её многочисленному клану — жизни. Он даже гулял с Людмилиной семьёй — десятым, хотя и ассоциированным, её членом. Идёт, допустим, семья в Дрезденскую галерею на обзорную экскурсию по залам — и он с ними, идёт в синагогу Песах праздновать — он опять сопровождает. Клянёт себя, голосит, прося у Магомета прощения — за то, что с неверными якшается, — но не отстаёт ни на шаг. Конечно, семье перед людьми неудобно было — за этого Руслана иноверного и за его среднеазиатские манеры.

Нынешний муж Людмилы справедливо возмущался:

— Я как законный на данный момент муж протестую и возражаю против. Зачем было сюда переться, чтоб какой-то абрек нас всех перерезал?

А бывший муж нынешнему вторил и подпевал, мол, я как отец твоих детей не позволю и не допущу. Ты можешь распоряжаться собственной брачной жизнью по-разному, но я со своей стороны всегда буду делать всё, чтобы мои дети попадали в хорошие руки.

Какое-то время Людмила терпела незаслуженные упрёки мужей. И мужья с их мамами терпели необоснованные притязания Руслана. А когда терпение у них как по команде лопнуло, поставили они Людмиле ультиматум: «Или мы, или он». Прабабушка Усти, которая уже приступила к устройству своей личной жизни, присоединилась к абсолютному большинству членов семьи и к их общему ультиматуму.

Людмила говорила им:

— Я-то тут причём? И что я могу этому дикарю противопоставить?

— Ты бы хоть задницей не вертела, как вертолёт, — говорила прабабушка. — Не может она!

А мужья с мамами говорили:

— Не можешь, — говорили, — тогда мы круто меняем постоянное место жительства на город Лейпциг. А ты разводи тут шуры-муры со своим головорезом, замуж за него выходи по законам шариата — словом, поступай как знаешь, на своё усмотрение.

Пугали её, значит, и брали на арапа.

Зря, конечно, они это делали. Ставили Людмиле ультиматум и тем самым доводили её до ручки. Потому что она таким характером обладала, что лучше было её не доводить. И она свой характер им предъявила во всей красе:

— Ах так? — сказала. — Ну и валите. Все валите! Чтоб духу вашего тут не было.

— Ты серьёзно? — не поняли мужья и их мамы.

— Вполне! — сказала Людмила. — Даю вам на сборы неделю.

Мужья от неожиданности растерялись.

— Но мы тут прописаны и официально проживаем, — сказали они.

А мамы их сказали:

— К твоему сведению!

— Тогда уеду я! — сказала им всем Людмила.

Мужья с мамами переглянулись, а прабабушка сказала:

— Куда это ты уедешь! Стань вон в угол и стой! — это её приступ маразма сразил, и ей показалось, что Людмила ещё маленькая девочка с бантиками. Она-то знала её с рождения. Вот ей и показалось.

И Людмила весь клан своими руками разрушила, поставив свой вспыльчивый характер превыше всего. Забрала детей, села в поезд и уехала. В тот же, между прочим, город Лейпциг. У неё жил там старый знакомый одноклассник, который со школьной скамьи был в Людмилу тайно по самые уши влюблён. И она уехала, чтобы жить на первых порах у него. А там видно будет.

Руслан, конечно, попёрся за ней следом, с целью одноклассника зарезать, а Людмилу возвысить до звания любимой жены. Но и Руслану она сказала:

— Вали! — и сказала: — Ишь, гарем ему подавай! Я тебе покажу гарем — забудешь, как маму родную зовут!

— Маму мою Розой Абрамовной зовут, — сказал Руслан, побелев. — И этого я ей никогда не забуду.

Он хотел тут же на месте Людмилу убить — за дерзость, для женщины немыслимую. Но не убил. Из любви к ней. А только ещё больше побелел — хотя при его врождённой смуглости больше белеть было уже некуда. И в таком, побелевшем от гнева виде, он уехал на свою родину — в Сумгаит к жене и дочке. Уехал, зачал там с женой ещё одну дочку — и снова в Дрезден вернулся. Чтобы Людмилу найти и теперь уж окончательно — или зарезать её, как подобает мужчине, или на ней вторым браком жениться.