После бала - Энтон Дисклофани

Но тогда я стала слышать все больше сплетен о Джоан. Мужчины были для нее игрушками, от которых она уставала через месяц или два. В старшей школе никому не было дела до того, что у нее никогда не было серьезных отношений, но теперь, когда она становилась все старше, люди начали это замечать. Уже пора великой Джоан Фортиер остепениться – все так думали.

Ну а мне нужно было принять решение. «Оно того не стоит», – сказала я себе, но на самом деле подумала, что, возможно, Дарлин права.

Натанцевавшись с Томми, она пошла домой, чтобы переодеться. Через несколько часов она бежала по моему газону в голубом вельветовом платье, в ушах красовались фиолетовые сережки размером с грецкий орех.

Услышав звук торможения ее «кадиллака», я выскользнула на улицу и увидела, как Джоан выскакивает из бледно-зеленой машины перед Фредом, шофером, который всегда, сколько помню, возил ее.

– Та-да, – пропела она и, демонстративно проигнорировав аккуратный тротуар, ринулась по траве босиком. Туфли были в ее руках, лицо – без косметики, а волосы – взъерошенными: у нее был такой вид, будто она только что встала с шезлонга у бассейна. Возможно, именно так все и было.

Я сдержала вспышку злости: она опоздала на сорок пять минут.

– Нам уже пора выходить, – крикнула я.

Она улыбнулась, как всегда пожала плечами и поцеловала меня в щеку. Я унюхала кокосовый запах ее масла для загара.

– Ты даже не приняла душ? – спросила я. – Или ванну?

Она снова пожала плечами. Она не могла сфокусировать взгляд, будто провела слишком много времени на солнце.

– В чем проблема? – спросила она и прошла мимо меня, зайдя в дом и бросив туфли – от Феррагамо – на паркет в холле.

Я усадила ее за туалетный столик и, вспомнив комментарий Дарлин о хвостике, завязала ей французский узел. Я слегка напудрила ее лоб, но румяна решила пропустить, потому что ее щеки и так были красными.

– Если ты будешь так долго торчать на солнце, – сказала я, – то превратишься в лобстера.

Джоан проигнорировала мои слова, она вертела в руках бриллиантовый браслет, который Фарлоу подарил ей на двадцатитрехлетие.

Родители Джоан по-прежнему жили в доме, где она выросла, в Эвергрин. Ее отцу было за восемьдесят, он был уже не в своем уме, и Мэри, его верная подруга, стала опекуном мужа.

– Сиди ровно, – пробурчала я, штрихуя брови Джоан карандашом.

Джоан принимала макияж, только если наносила его я. Я знала ее лицо лучше своего: родинка на виске была даже милой, а не отталкивающей, острые скулы, еле заметная россыпь веснушек на лбу, появлявшихся лишь летом.

– Ты слышала о Дэйзи Минтз? – спросила она.

Ну конечно, я слышала. Дэйзи Минтз, ранее Диллингуорт, наделала много шуму в Ривер-Оукс три года назад, сбежав, чтобы выйти замуж за еврея из Нью-Йорка. Короче говоря, родители отказались от нее; несомненно, состояние Минтз окупило ее выходку. На прошлой неделе я слышала от нашей подруги Сиэлы, что Дэйзи подала на развод. Мистер Минтз оказался неверным. Эта история была стара как мир. И даже старше. Помимо воли, мне стало очень скучно.

– Ну а чего она хотела? Она выбрала роскошь, гламур и деньги. И практически незнакомца. Конечно, все развалилось.

Джоан не ответила.

– В любом случае вся эта история неприглядна, – продолжила я. – Он хочет оставить себе ребенка. Чушь, – бурчала я, нанося точку основы под макияж на ее подбородок. – Дети принадлежат матерям.

– Она хочет отобрать у него много денег, – вдруг сказала Джоан. – Тонны.

– И? – У всех нас было много денег. – Это дитя вырастет с родителями, которые ненавидят друг друга. Чего она ожидала?

– Может, она любила его.

– А может, она была непредусмотрительна, – возразила я.

– О, Се, – сказала Джоан, – не будь такой занудой. – Ее голос был спокойным; я не обиделась. Из нас двоих я действительно была занудой. Я не возражала.

– Может, я и зануда, но, по крайней мере, моя жизнь не обернулась крушением.

– Дэйзи Диллингуорт Минтз, – сказала она, – живет на великом острове под названием Манхэттен.

– Ты вся горишь, – сказала я, щупая ее лоб тыльной стороной ладони.

– Правда? Наверное, из-за погоды. Кажется, солнце сегодня светило только для меня.

– Может, так и было, – сказала я, и Джоан улыбнулась. Между нами царило полнейшее понимание и умиротворение.

Я забыла сказать, что лето – любимое время года Джоан. Она обожала плавать, нырять, делать все, что каким-либо образом связано с водой. В то время как все остальные плавились от жары – хотя мы и привыкли к хьюстонскому климату – Джоан, казалось, была для этого создана.

– Она увидела мир, – заявила Джоан. Я не сразу поняла, о чем речь. – Дэйзи, – нетерпеливо сказала она, – целых три года она жила в свое удовольствие.

– Надеюсь, она успела сделать все, о чем мечтала.

Гостиница «Трилистник» биржевого спекулянта Гленна Мак-Карти была его зеленым детищем. А если быть точным, то там было шестьдесят три оттенка зеленого: зеленый ковер, зеленые стулья, зеленые скатерти, зеленые шторы… Зеленая униформа. Гостиница находилась недалеко от Техасского медицинского центра, возведенного Монро Данеуэй Андерсоном, который вложил в свой проект девятнадцать миллионов долларов. В Хьюстоне деньги были повсюду, но одни люди распоряжались ими во благо общества, как мистер Андерсон, а другие – строили гламурные бессмысленные постройки, как мистер Мак-Карти. Но если бы все были, как мистер Андерсон, где бы мы тогда развлекались?

Все остальные американцы беспокоились о русских, о коммунистах, о корейцах. Но хьюстонская нефть уносила с собой все заботы. Это было место, где богатый холостяк мог купить гепарда и поселить его у себя на заднем дворе, плавать с ним в бассейне; место, где сумасшедший вдовец ежемесячно посещал странные мероприятия с икрой и водкой, где всем нужно было общаться с русским акцентом; место, где Джим Вест по прозвищу Серебряный Доллар бросал серебряные монетки из своего лимузина, после чего отъезжал, чтобы посмотреть на жадное сумасшествие толпы. Весь инвентарь в ванной был покрыт золотом в двадцать четыре карата. В мире вообще ограниченный запас золота; оно не возобновляется. И большая его часть находилась именно в Хьюстоне, я в этом не сомневаюсь.

Мы отдали ключи от машины парковщику и направились в Ирландский клуб «Трилистника»; Луис, наш ирландский седовласый бармен, вручил мне бокал шампанского, Джоан – джин-мартини и джин-тоник Рэю.

– Спасибо, милый, – сказала Джоан, а Рэй кинул деньги на барную стойку.

Той ночью мы все были там: вышеупомянутая Дарлин, одетая в лавандовое платье с, вынуждена признать, очень красивым вырезом, Кенна, лучшая подруга Дарлин, – очень добрая, но невыносимо скучная девушка – и Грасиэла, которую все называли Сиэла. Сиэла сразу же после своего рождения учинила огромный скандал, будучи результатом интрижки между ее отцом и красивой мексиканкой, которую он встретил во время работы на нефтеперерабатывающем заводе в Тампико. Его бывшая жена получила огромную сумму денег при разводе – самую большую компенсацию в истории Техаса на тот момент. Но это в прошлом и уже давно неважно. С тех пор известны случаи намного больших компенсаций при разводе. Это Техас: здесь все постоянно растет.