Самосвал - Владимир Лорченков

К вечеру мы полюбовно ладим. Леопард-на-бицепсе подписывает отказ от претензий, ему на месте гипсуют и бинтуют ноги и вручают билеты, купленные на его же деньги, братов знакомый из прокуратуры привозит решение суда о подтверждении прав отцовства, мегеры уже даже не плачут, а просто испуганно жмутся, когда кто-то приближается к ним ближе чем на метр. Все мы в крови, все еле живы, все перепуганы и все очень устали.

— Если, — объясняет брат, — подобная проблема возникнет у него еще раз. Вы все. Покойники. И знаете, почему?

— Нет, — хором и дружно, потому что их дрессировали весь день, отвечают пострадавшие.

— Вовсе не потому, что он крутой, — говорит брат.

— Ни хера он не крутой, — морщится брат.

— Слабонервный человек, — машет рукой брат.

— Слабак, — кривится брат.

— Человек, бля, искусства, — сплевывает брат.

— Но вы будете покойники, — объясняет брат.

— Потому что он нам за это уже заплатил.

— Немного, — кивает брат. — Да, немного.

— Но ведь и он мне не вода на киселе, бля, — уточняет брат.

— А пусть и двоюродный, но — брат! — заканчивает брат.

— Понятно? — спрашивает брат.

— Понятно, — хором отвечают все и даже я почему-то.

Уже смеркается. Я, совершенно ослабший, иду к машине и принимаю на руки Матвея. Решение суда в нагрудном кармане. Можешь порвать его на хер, советует кто-то из солидных мужчин. Тебя по-любэ никто не тронет теперь. Понял? Понял. Подходит брат. Треплет Матвея по голове. Мальчика пора стричь, думаю я. Волосы уже на уши спускаются. Брат кашляет.

— Ну, — смотрит он куда-то, — чего у нас там?

— В смысле? — тупо спрашиваю я.

— Деньги, — говорит он.

— А! — восклицаю я и торопливо вынимаю конверт.

— Ага, — берет он его так, будто и не взял. — Тут десять?

— Пять.

— В смысле?

— Это все что есть.

— Ты серьезно?

— Богом клянусь, — говорю я.

— Ты говорил десять, — говорит он.

— Я оговорился, — говорю я.

— Да? — наклоняет голову он.

— Клянусь, — устало вру я. — У меня ни копейки нет. Не знаю, на что ужин покупать. Просто оговорился. В шоке был. Меня трясло. Ты видел.

— Ясно, — говорит он. — Славный малый.

— Ага, — говорю я. — Слушай.

— Ну? — спрашивает он.

— Есть тут еще один мудак, — говорю я, вспомнив доктора, — в поликлинике, бля.

— За пятьсот баксов я ему жопу на глаз натяну, — улыбается брат. — Ты же мой брат!

— Ладно, если что, я обращусь, — быстро передумываю я.

— Слушай, еще вопрос, — говорю я.

— Ну? — спрашивает он.

— Дай пару сотен, — говорю я. — Мне ребенка кормить не на что.

— Я бы рад, — говорит он.

— Да сам на мели, — говорит брат.

— Могу одолжить, — говорит он.

— У тебя одалживать себе дороже, — смеюсь я. — Потом всю жизнь проценты отдавать.

— Ага, — смеется он.

— Я бы и эти не взял, — говорит он.

— Но перед людьми неудобно, — оправдывается он.

— Совсем что ли, даром… — извиняется он.

— Ты готов был убить их? — спрашивает брат.

— Да, — говорю я.

— Ради чего ты был готов это сделать? — спрашивает он.

— В смысле? — переспрашиваю я.

— Литератор херов, ради кого ты собирался убить их всех? — раздраженно спрашивает брат.

— Ладно, — говорю я.

— Ради ребенка, — говорю я.

— Вот теперь ты понимаешь, что такое семья? — спрашивает он.

— Да, — говорю я.

— Ну так позвони матери, — говорит он.

— Ладно, — говорю я.

— Не ладно, а позвони, — говорит он.

— Да понял я! — раздраженно говорю я и позже правда звоню.

Матвей соскальзывает у меня с рук, подходит к ноге брата и восторженно, потому что никогда не видел таких больших мужчин, говорит:

— У-у-у-уа!!!

Брат улыбается, треплет его по голове, и разрывает конверт. Вынимает купюру в сто долларов — и это все, на что ты расщедрился из пяти-то тысяч, думаю я, — и сует Матвею.

— Спасибо, — говорю я.

— На мороженое, — застенчиво говорит брат.

— Се! — ласково говорит Матвей, потрогав банкноту.

— Что? — спрашивает брат.

— Деньги, — устало перевожу я.

— Ага, — улыбается брат и засовывает деньги ребенку в карман.

— Се! — говорит брат. — Се, бродяга!

Матвей смотрит на него с восхищением.

Словарь Матвея

1. Папа — ты-ты, да, ты, иди сюда.

2. Тётя — все еще тетя.