Улисс из Багдада - Эрик-Эмманюэль Шмитт

— Ты его видел?

— Такой паук живет у меня в мозгу, в самой его пресмыкающейся части, благодаря ему я поселился там, где родился, в Ираке, и пытался там прожить.

— И в результате умер!

— В другом месте я тоже умер бы — рано или поздно.

— Наверняка, но позднее.

— Мм? Да… Наверно, позднее…

— Как ты можешь брать в пример паука, который готов жить и в тюрьме?

— Ах да, свобода… Ты ее очень любишь, да? Я как-то не так…

Я пожал плечами, а папа продолжал:

— Свобода — она, конечно, на вес золота, но она ли главная ценность? Можно предпочесть свободе — жизнь. Мой паук — домосед, его цель — построить дом, жить по потребностям, завести детей и вырастить их.

— Твои зятья и внуки умерли, господин паук, а дочери до срока надели траурную вуаль, господин паук, и все оттого, что ты сплел паутину в этом месте. Я не хочу дарить своим детям хаос.

Он молчал и смотрел сквозь перечеркнутое решеткой окно на оранжевое пятнышко, суматошно порхающее на солнце.

— Может, ты и прав, Саад, — в мире не одни пауки, есть и бабочки…

Утянутое порывом ветра, насекомое внезапно исчезло.

— Бабочка, унесенная ветром…

— В моем случае — скорее волнами…

Вдруг посерьезнев, папа сел на кровать напротив и в упор посмотрел на меня.

— Какой у тебя теперь план действий?

— У меня их много.

Я собирался их ему изложить, и тут в дверях показался человек в форме грязно-зеленого цвета. Не заметив отца, он окликнул меня:

— Вас вызывают.

— Наконец-то!

Человек глянул в потолок и приказал мне следовать за ним.

Шепотом я успел сказать папе:

— У меня встреча с первым этапом моего плана.

— Хорошо, сын, расскажешь потом.

Папа подмигнул мне и растворился.

Мундир цвета хаки повел меня в длинное административное здание, прилегающее к обнесенному забором центру. Не без удовольствия я покинул зарешеченный двор, где сотни нелегалов маялись от безделья.

Он постучал в красную дверь, не дожидаясь ответа, открыл створку и потом захлопнул ее за мной.

В глубине темной комнаты меня ждала глыба мяса.

В редких полосках света, проходивших сквозь опущенные жалюзи, мой собеседник больше напоминал огромную жабу, чем человека. Притаившись во влажной тени, весь подобравшись, он высился плотным, готовым к броску бугром, опирая грозный центнер веса на крошечный, стонавший под ним табурет. На этом земноводном существе были ботинки, синие брюки и белая рубашка, из которой можно было выкроить не один корабельный парус. Толстая кожа блестела каплями пота.

Он дал мне, своей жертве, приблизиться.

Пока я шел вперед, ничто в нем не шевелилось, только изредка — лоб, перечеркнутый складкой над выпученными глазами. Одна из его рук вяло перебирала клавиши крошечной пластиковой клавиатуры. Я разглядел лысый череп, покрытый плотной лоснящейся кожей, изрытой давним фурункулезом.

Он обратился ко мне по-английски, ибо я просил разговаривать со мной на этом языке.

— Кто вы?

— Я…

— Ваша фамилия:

…

— Фамилия отца?..

…

— Вы понимаете, что я говорю? Вы понимаете по-английски?

— Да.

— Тогда отвечайте на мои вопросы. Назовитесь.

— Я не знаю.

— Откуда вы? Страна? Город?

— Я не помню… На судне, когда мы чуть не перевернулись… когда капитан упал в воду… тогда… я испытал шок… потерял память.

— Конечно, конечно. Что вы делали на этом судне?

— Я не знаю.

Он занимал такое обширное пространство, что предметы, которыми он пользовался, — ручка, журнал, компьютер — в его руках казались игрушками. Если бы мне не представили его как главного начальника, если бы не я шел к нему административным коридором официального здания, то ни за что не принял бы его всерьез, а подумал бы, что сплю и мне снится, что я попал к людоеду, который устроит из меня пирушку для друзей.

— Куда вы направлялись?

— Мм…

— И вы хотите, чтобы я вам верил?

Я молчал.

Его взгляд был странен. Странно неподвижен. Странно пристален.

Его губы с отвращением процедили:

— И вы хотите, чтобы я вам поверил?

Молчание. Главное — не рассуждать. Оправдываться — значит допустить, что я могу быть не прав. Я должен быть вне дискуссий, в той зоне, где буду недосягаем.

Он снова заговорил:

— Воображаю, что теперь, претендуя на потерю памяти, вы потребуете вызвать себе психиатра.

— Нет, я надеюсь, все вернется само.

— Вот-вот! Главное — не звать психиатра, чтобы он не разоблачил вашу грубую уловку, лжец!

— Вы правы, мне нужен психиатр. Вызовите его.

Он моргнул. Очко в мою пользу. Я воспользовался моментом, чтобы забить еще пару очков:

— Вдруг у меня есть жена и дети, тогда они беспокоятся. Если у меня есть дом, лучше найти его как можно раньше. Позовите врача, пожалуйста.

Он зарычал.

Я понял! Он был одноглазым. Его странный взгляд объяснялся тем, что он видел только одним глазом.

— У вас есть жена и дети?

Один глаз, но какой?

— Повторяю: есть у вас жена и дети?

Может, левый? Нет, правый. Левый казался унылым, медленным, тусклым, одновременно и слишком белым, и слишком карим, молочным. Да, левый глаз наверняка был стеклянным. Я очнулся и ответил:

— Может быть, мне поможет вспомнить электрошок, а?

Он заколебался, в первый раз подумав, а вдруг я искренен.

Я же не мог отвести от него взгляд. Стараясь придерживаться только того глаза, который меня рассматривал, я все равно невольно поглядывал и на другой, искусственный.

— Как вы хотите, чтобы я поверил в потерю памяти, которая вам так выгодна?

— Я… Мне очень жаль… Извините.

— Вы прекрасно знаете, что если мы не имеем сведений для установления личности, то не можем отправить вас на родину.

— Простите меня.

— Вот-вот. Извиняйтесь, делайте из меня посмешище. Для вас главное — не возвращаться домой.

— Я хотел бы вернуться домой.

— Вот-вот, а куда?

— Может быть, в Лондон. Не знаю. Простите меня.