Мост через канал Грибоедова - Михаил Гаехо

И в этом-то раннем детстве, а в общем-то, может быть, и не слишком раннем, обнаружился некий двоюродный дядя, который относился к упомянутой даме, в ту пору еще девочке-племяннице, с этаким особенно нежным вниманием. По разному баловал ее, а в заключение имел место эпизод совращения – инцеста, к описанию которого во всех подробностях и подвел свою пациентку психоаналитик.

Этот выведенный наружу эпизод и был, разумеется, причиной недуга – случай, в сущности, довольно банальный, таких историй можно много найти в популярных газетах. Иногда и статистику приводят с какими-то очень впечатляющими цифрами.

Таким образом, лечащий аналитик мог считать свою задачу выполненной, но оказалось вдруг, что упомянутого дяди совсем не было. То есть, что был дядя, но жил в другом городе – далеко, чуть ли не в Австралии, откуда он только поздравления мог иногда присылать по случаю дней рождений и праздников, а значит, имел полное алиби.

Что ж, наряду с приверженцами методики, есть и критики, которые рады уличить лечащего психоаналитика в недобросовестности, ставя на вид случаи, когда вспоминаемые пациентами критические эпизоды их жизни не имели места в реальности, а являлись фантазиями, спровоцированными в процессе лечения. Да и сам Зигмунд Фрейд, писавший о подобных совращениях, пришел все же к выводу, что не все рассказы пациенток можно принимать за буквальную правду. Но ведь все-таки заявил однажды, сказал, написал, и теперь уже не вырубить топором, потому что именно чем-то таким он, Зигмунд Фрейд, оказался любезен народу.

Итак, хоть наш специалист, лечащий аналитик, и достиг вроде бы своей цели, результативность его метода можно оспорить, что, в сущности, опять же не имеет значения, поскольку не о психоанализе главная речь, а о свойствах памяти. В данном случае – о том, что если некто авторитетный надоумит (а тут ведь и большее, чем авторитет, – тут связь душ почти что интимная, которая склонна возникать между доктором и пациентом), если даст понять, если подведет слово за слово вплотную и так далее, то вполне можно будет вспомнить то, чего не было, и даже подробности будут подсказаны услужливой памятью. И получить, кстати, облегчение, как уже говорилось.

Кстати, не так уж и важно – действительно ли вспоминание критического эпизода биографии, с осмыслением его или, может быть, повторным переживанием служит к исцелению. Или же просто в совместных беседах врача и пациента (для которого, болящего, иметь возможность поговорить, чтобы выслушали, – уже благо) – в совместных беседах этих рождается некая история, продукт совместного творчества, в которой содержится объяснение причин, и оправдание поступков, и всё как бы находит свои места, и разорванное жизнью сшивается заново – как-нибудь, с криво вставленной заплаткой, но и то хорошо.

И на что ж опереться человеку в своей памяти после всего такого, особенно когда он остается один на один с собой или с миром (без свидетелей и свидетельств) и тогда можно усомниться не только в своем личном и внутреннем, но и в чем-то большем.

А если не самому усомниться, то можно представить себе, что есть кто-то другой усомнившийся. Не столь оригинальный, как упомянутый в первых строках, но тоже философ. Утверждающий, что жизнь наша – сон, а реальность мира – только второй круг иллюзий.