Любовь негодяя - Мария Бушуева

«29 января …

Я не видела Филиппова полгода. Карачарова внезапно отправил меня на специализацию в ин-т Бехтерева. Новый год я встречала на Неве, вот так-то! У меня, разумеется, появились там поклонники, один — сын главврача одной из больниц сделал мне в новогоднюю ночь предложение. Мы пошли с ним гулять, падал снег, Глеб(так его звали)открыл бутылку Шампанского и мы выпили по бокалу прямо на заснеженной набережной.

— Выходи за меня замуж, — сказал он, — я буду тебя любить всю жизнь.

Я ответила ему, что он мне очень нравится, но пока я замуж не хочу. А дома, приехав, рассказала о Глебе маме. И мама рассердилась назвала меня дурой

— Но я же не полюбила его, — стала я объяснять ей.

— Чушь! — Кричала мама. — Останешься, как тетка — старой девой! — Если бы мама могла вставать, она, наверное, разбила бы тарелку или вазу, почему-то мне так показалось, но сейчас она лишь гневно шевелила пальцами, отчего возникало впечатление, что у нее в каждой руке по осьминогу.

— Он же не знал, что ты больна, — сказала я, — и что я не могу тебя бросить и уехать с ним. Еще неизвестно. как бы он себя повел…

— Хороший человек, узнав обо мне, полюбит тебя еще сильнее!

— Но я не могу тебя оставить.

— Пожила бы я с теткой полгода, как и жила, пока ты ездила, а потом, смотришь, и забрали бы меня

— Но — любовь?

Она отвернулась к стене, не желая больше со мной разговаривать. Глупость с моей стороны посвящать больного человека в свою личную жизнь.

Вспоминала ли я о Филиппове? Почти нет. Все, бывшее со мной в Н-ке., оттуда — из Северной Пальмиры — представлялось каким-то серебристо-нереальным, как сон… Я жила в старой коммуналке на Лиговке в пустующей комнате моих родственников. На стене, обклеенной коричневатыми, выцветшими обоями, посверкивали часы с боем, паркет скрипел, а старый диван откликался на все мои движения подмыванием и повизгиванием пружин Единственное окно смотрело на глухую стену, как бы покачивающуюся при свете фонаря, и каждый вечер вдоль нее медленно прогуливался туда — обратно человек в шляпе и черном длинном пальто; я смотрела на него из-за шторы, испытывая что-то, похожее на страх— он представлялся мне преследующим меня фантомом, порожденным воображением Достоевского. Возникни в дверях моей временной квартиры Филиппов, и он бы показался мне только фантомом, я уверена в этом. Но стоило мне побыть дома день и дойти до работы, в нереальный сон превратились пролетевшие полгода, а моя жизнь здесь, в родном городе, вновь обрела живую вещественность. И мне сильно-сильно захотелось увидеть Филиппова. Может быть, он и не нравился мне совершенно? Но я не стала подниматься на его этаж и заглядывать в его лабораторию — интересней, когда мы столкнемся с ним случайно — и тогда его лицо невольно и мгновенно расскажет мне все о его нынешнем отношении ко мне. Наверное, просто моему самолюбию приятно, что я нравлюсь взрослому мужчине, возможно, даже мне льстит предположение о его сердечных мучениях?

Однако, случайности не получилось. Филиппов знал о моем приезде. Оказывается, он звонил мне домой и тетка сообщила ему, что в воскресенье я возвращаюсь, а в понедельник выхожу на работу. Ну, точно — болтун у телефона находка для шпиона! В конце рабочего дня, уже в дубленке, он зашел к нам в лабораторию, о чем поговорил с Димой — я, конечно, тактично не прислушивалась, а потом громко спросил:

— Ну, кто домой?

— Я еще поработаю, — Дима склонился над бумагой.

— А я пойду, Дмитрий Сергеевич?

— Идите, Анна Витальевна.

И мы с Филипповым вместе спустились по лестнице; я надела в гардеробе шубку. И метель ворвалась в открытые им двери института, а на улице мгновенно завьюжила нас. Несметные полчища снежинок взяли штурмом в плен весь наш Академгородок, и меня, и его…

— Чаем напоишь? — Спросил Филиппов, приближая ко мне мокрое, раскрасневшееся лицо.

— Напою.

— Тогда — к тебе!

Такси летело, как ветер, оставляя позади себя взвихренный шлейф… Водитель включил магнитофон, и Розенбаум запел «Вальс-бостон»…

Дома была тетя Саша, она вышла в коридор, услышав, как мы заходим.

— Тетя, познакомься, это Владимир Иванович, — представила я, — мы вместе работаем.

Тетушка улыбнулась и тут же скрылась в кухне. Брякнул колокольчик — звоночек — это мама слабыми пальцами дергая шнурочек на спинке своей кровати, призывала меня к себе.

— Подождите меня, — попросила я Филиппова. — Я зайду к маме.

Через десять минут я вернулась. Чай уже вскипел — тетя Саша сразу сообразила включить чайник— и я поставила на журнальный столик чашки и печенье. Филиппов сидел, задумчиво наблюдая кружение заоконных снежинок и по его побледневшему лицу скользили острожные блики… Потом мы пили чай и он расспрашивал меня о Бехтеревке. Конечно, я не преминула умолчать о Глебе, и в красках, очень эмоционально, поведала, как влюбленный парень делал мне предложение. Ревность Филиппова — а он не смог ее скрыть — сладко отозвалась в моем сердце. Когда он ушел, я открыла Тютчева наугад и прочитала:

О, как убийственно мы любим,