Зона затопления - Роман Сенчин

И когда Ольга, от природы девушка небыстрая, сонная, после окончания журфака летом девяносто первого года сунулась в «Голос рабочего» и была неожиданно принята в штат почти без публикаций, ее поразила легкость поступления в такое престижное издание.

Но радовалась недолго. Буквально через месяц в Москве случился путч, а следом – победа демократии, и наступило новое, по-настоящему свободное время. «Лафа кончилась» – зарплаты не повышались в то время, когда рубль дешевел, а главное – прекратились продуктовые наборы, которые до того получали в редакции все, вплоть до уборщиц. Газета мгновенно стала одной из многих.

Подписка рухнула, бумага стала дорогущей и вообще дефицитной, так что за каждым рулоном приходилось охотиться; типография отделилась; рекламу давали в «Голос рабочего» неохотно.

Несколько лет газета держалась на плаву, распродавая «Волги», сдавая в аренду гаражи и этажи в здании. А потом оказалось, что здание не принадлежит коллективу – что-то вовремя не оформили, не определили форму собственности, – и теперь, в конце нулевых, редакция занимала восемь кабинетов на шестом этаже, а на крыше вместо огромных алюминиевых букв с подсветкой, слагавшихся в «Голос рабочего», висела растяжка «Это здание продается!». И номера телефонов.

Жилось газете несладко, и Ольга давно бы уволилась, но поначалу, когда была молодой, кормили родители, а работа воспринималась почти как убивание времени, потом вышла замуж за некрупного, но все-таки способного обеспечивать семью предпринимателя. Так и сидела в кабинете, правда, теперь не одна, а деля его с тремя другими сотрудницами.

Да и нельзя сказать, что сиднем сидела, надуваясь сладким чаем. Нет, теперь приходилось трудиться, и странно – хоть зарплата и была смешной, появился азарт писать такое, о чем заговорят, что взволнует многих.

Но командировки Ольга не любила. Особенно в глушь, без определенной цели. А первая поездка в Кутайский район летом две тысячи седьмого года была именно такой. Главред вызвал и сказал:

– Съезди, посмотри, как там с продолжением строительства ГЭС, как вообще люди живут. В городе, в деревнях вокруг. Сделай репортаж.

В бухгалтерии оформили командировочное, выдали суточные и на проезд.

Ольга попыталась было найти попутку – может, кто из знакомых отправляется в те края, – но потом купила билет на рейсовый автобус. И правильно сделала: автобус оказался большим, мощным и там, где какие-нибудь «жигули» обязательно забуксовали бы, он проезжал, лишь покачиваясь. А участков таких оказалось немало.

Нет, поначалу дорога была хорошая – асфальт с разметкой и столбиками на обочинах. Вдоль дороги стояли поселки с симпатичными домиками, но после Канска асфальт кончился, домики потемнели и покосились, да и таких не встречалось на протяжении десятков километров; тайга все ближе подступала к грунтовке. Порой казалось, что дальше пути нет, и автобус останавливался, стоял несколько минут, словно в раздумье, а потом бросался в жидкую глину или в похожую на озеро лужу.

Путь до Колпинска – центра Кутайского района – занял больше десяти часов. Хорошо, что Ольга забронировала номер в местной гостинице – сразу свалилась на кровать и уснула.

На другой день гуляла по городу. Он ей понравился. Много свежих, раскрашенных в разные цвета домов. Есть девятиэтажные, пятиэтажные, есть двухэтажные коттеджи. Улицы чистые, везде порядок. Даже не верилось, что такой город существует вдали от большого мира с железнодорожными магистралями, автомобильными трассами, мегаполисами…

Ее, уроженку почти миллионника, выезжавшую за его пределы редко и недалеко, всегда удивляло, что люди могут, а главное, хотят жить в глухих деревнях, в избушках, где, если не потопить зимой печку, через несколько часов вода в ведре превратится в лед.

Зачем эта добровольная ежедневная борьба за существование? Конечно, двести лет назад это было в порядке вещей, но ведь человечество давно научилось быстро строить высотные здания, проводить водопровод, централизованное отопление, оно прорыло сотни километров туннелей для метро, придумало, как на крошечном участке развести потоки автомобилей; цивилизованному обществу не нужны теперь бесконечные гектары земли, чтобы вырастить необходимое количество пшеницы, картошки, огурцов; каждой семье не нужна теперь своя корова, свои свиньи, куры, овцы.

Человечество стремится к оптимизации, экономии, а вот эти деревушки с сотней-другой упорных жителей тормозят прогресс. Ведь они не просто живут отдельно от большого мира, но и требуют, чтобы им привозили в магазин городские товары, был у них врач, клуб с киносеансами, школа, детский сад, рабочие места, которые по сути-то государству не нужны, убыточны.

Сколько ущербных детей растет в глухомани без музеев, театров, спортивных школ; сколько гибнет талантов, сколько истлевает идей, сил, стремлений, запертых в медвежьих углах страны. Об этом написаны горы книг еще в девятнадцатом веке, но мало что изменилось. До сих пор Россия – сплошные медвежьи углы…

Ясно, что при таком настрое Ольга с куда большим интересом общалась с жителями города Колпинска, со строителями ГЭС (ее свозили к плотине на служебном внедорожнике, провели для нее экскурсию), чем стремилась отправиться в деревни, которые были намечены к ликвидации – попадали в зону затопления водохранилищем.

Но все же, для объективности очерка, побывала в ближайшем к Колпинску селе – Большакове. Сорок километров по проселку… Впрочем, села и поселки были и ближе, но те или возникли благодаря строительству электростанции, или же пришли в запустение из-за этого строительства, из-за близости города. А Большакову двести с лишним лет, население – за тысячу человек, живут своим миром, не мотаясь за каждой мелочью в Колпинск, наоборот, кажется, сторонясь его.

В то время вопрос о переселении еще не стоял так остро, как два-три года спустя. Затопление казалось делом далекого будущего, да и, как поняла Ольга, жители не особо верили, а точнее – не хотели верить, что оно случится.

– Тридцать лет назад тоже пугали: вот-вот затопит, – объясняли ей. – Уезжайте, мол. Ферму разрушили, совхоз распустили. А – ничего. Тут же и бросили.

– Но ведь строительство электростанции возобновилось, – спорила Ольга. – И какие планы у вас? – Она еще толком не знала, что именно спрашивать.

– Ну, поглядим, как до дела дойдет. Чего раньше времени… Тогда тоже многие подхватились, поехали, а потом обратно возвращаться пришлось…

Избы в селе были в основном высокие, просторные, каждая усадьба, как крепость, обнесена глухим забором, защищена стенами-срубами. Всё – и бани, и сараи, и амбары – крепкое, надежное. Достаточно мелких ремонтов, подновлений, и такая усадьба-крепость может простоять вечно.

Большаково совсем не походило на те деревеньки, что чернели гнильем и трухой неподалеку от краевого центра, – в тех кое-как доживали свой несчастный век не сумевшие, не нашедшие сил и энергии перебраться в город или вытолкнутые из него – алкаши, лентяи, дебилы. Не напоминало Большаково и дачные поселки. Нет, это было настоящее сибирское село – одно из тех, благодаря которым Сибирь и стала российской землей не только формально, но и кровно.