Дневник Бриджит Джонс - Хелен Филдинг

9 июня, пятница

128 фунтов, порций алкоголя – 7, сигарет – 22, калорий – 2145, минут, потраченных на изучение лица в, поисках морщин – 230.

9:00. Ура! Сегодня вечером я встречаюсь с подругами.

19:00. Ох, нет. Выяснилось, что Ребекка тоже придет. Проводить вечер с Ребеккой – все равно что плавать в море с медузами: ты получаешь кучу удовольствия, но внезапно ощущаешь жгучую боль, которая начисто разрушает твою уверенность в ситуации. Вся беда в том, что укусы своего ядовитого жала Ребекка с ювелирной точностью направляет тебе в самое больное место, и они летят, как снаряды во время войны в Заливе, которые носились – «вж-ж-ж-ж» – по коридорам багдадского отеля, и никто не мог предугадать их появление. Шерон говорит, что мне уже не двадцать четыре, поэтому я должна быть сдержанной и спокойно общаться с Ребеккой. Она права.

Полночь. Эт былужжасн. Я этовво невынесу. У мня рушиц-ца лицо.

* * *

10 июня, суббота

Уф. Утром я встала вполне счастливая (все ещё во хмелю после вчерашнего вечера), но потом вдруг с ужасом вспомнила, как все обернулось. После первой бутылки шардоне я уже собиралась было поднять тему постоянного крушения надежд на мини-брейк, когда Ребекка неожиданно поинтересовалась:

– А как поживает Магда?

– Прекрасно, – ответила я.

– Она невероятно привлекательна, правда же?

– М-м-м, – не нашлась я.

– И она поразительно молодо выглядит – я хочу сказать, ей запросто можно дать двадцать четыре – двадцать пять лет. Вы же учились вместе в школе – да, Бриджит? Кажется, она была года на три-четыре моложе?

– На шесть месяцев старше, – процедила я, ощущая первые приступы ужаса.

– Что ты говоришь? – изумилась Ребекка и выдержала длинную растерянную паузу. – Ну что ж, Магда счастливица. У неё очень хорошая кожа.

Услышав эту кошмарную правду, я почувствовала, как кровь отхлынула у меня от мозгов.

– По-моему, она не улыбается так часто, как ты. Видимо, поэтому у неё не так много морщин.

В поисках опоры я схватилась за край стола и постаралась восстановить дыхание. Я поняла, что преждевременно старею. Как в ускоренной съемке слива превращается в чернослив.

– А как проходит твоя диета, Ребекка? – вмешалась Шерон.

Вот так. Вместо того, чтобы все отрицать, Джуд и Шеззер принимают факт моего старения как должное и тактично стараются сменить тему, чтобы не ранить моих чувств. Я сидела, охваченная ужасом, вцепившись в свое перекошенное лицо.

– Схожу в туалет, – выдавила я, не разжимая губ, как чревовещатель, стараясь при этом не менять выражения лица, чтобы предотвратить появление новых морщин.

– С тобой все в порядке, Бриджит? – заботливо спросила Джуд.

– Всь пркрасн, – сухо процедила я.

Оказавшись перед зеркалом, я покачнулась от потрясения, когда яркая лампа грубо осветила сверху мою толстую, изуродованную временем, оплывшую плоть. Я вообразила, как подруги, оставшиеся за столом, журят Ребекку за то, что она растревожила меня, – хотя все давно уже это про меня говорят, мне таких вещей знать вовсе не обязательно.

Меня вдруг охватило дикое желание броситься обратно в зал и спросить всех там находящихся, сколько, по их мнению, мне лет: как когда-то в школе я была тайно убеждена в своей умственной неполноценности. Я тогда бегала по школьному двору и спрашивала у всех: «Я ненормальная?», и двадцать восемь моих однокашников ответили: «Да».

Если уж тебя начали обуревать мысли о старении, выхода нет. Жизнь неожиданно начинает казаться праздником, который, где-то с середины, стал неуклонно ускоряться по направлению к концу. Чувствую необходимость как-то действовать, чтобы остановить этот процесс, но как? Сделать подтяжку я не могу себе позволить. Я попала в отвратительное безвыходное положение – ведь как ожирение, так и диета сами по себе и есть признаки старости. Почему я так старо выгляжу? Почему? Я вглядываюсь в лица пожилых дам на улице, пытаясь проследить все эти мелкие процессы, из-за которых лица становятся не молодыми, а старыми. Штудирую газеты, выискивая возраст всех известных людей, и стараюсь определить, выглядят ли они старовато для своих лет.

11:00. Только что раздался телефонный звонок. Звонил Саймон, чтобы рассказать о новой девушке, на которую он положил глаз.

– Сколько ей лет? – подозрительно спросила я.

– Двадцать четыре.

Кошмар. Я дожила до тех лет, когда мужчины моего возраста больше не находят своих сверстниц привлекательными.

16:00. Собираюсь пойти с Томом выпить чаю. Решила, что надо больше внимания уделять внешности, и провела кучу времени, орудуя маскировочным карандашом под глазами, нанося румяна на щеки и подчеркивая расплывающиеся черты лица.

– Боже мой, – опешил Том, когда меня увидел.

– Что? – испугалась я. – Что?

– Твое лицо. Ты похожа на Барбару Картленд.

Я быстро заморгала, пытаясь переварить сообщение о том, что кошмарная бомба времени, заложенная у меня под кожей, неожиданно и окончательно сморщила мое лицо.

– Я действительно выгляжу старше своих лет? – уныло пролепетала я.

– Да нет, ты выглядишь, как пятилетняя девочка, которая раскрасилась маминой косметикой, – объяснил Том. – Гляди.

Я взглянула в зеркало, сделанное в викторианском стиле. С ярко-розовыми щеками, двумя дохлыми воронами вместо глаз и куском дуврской меловой скалы, размазанным под ними, смотрелась я как разукрашенный клоун. Я вдруг поняла, как это получается, когда пожилые женщины ходят с глыбами косметики на лице, а все хихикают над ними, – и решила никогда больше не хихикать.

– Что происходит? – выпытывал Том.

– У меня преждевременное старение, – призналась я.

– Ох, ради бога! Все из-за этой чертовой Ребекки, ведь так? – расхохотался Том. – Шеззер рассказала мне, как вы беседовали о Магде. Да это же смешно. Тебе на вид больше шестнадцати не дашь.

Обожаю Тома. Хотя я и подозреваю, что мой друг сказал это не совсем искренно, все же он невероятно меня подбодрил – ведь Том наверняка не стал бы говорить, что я выгляжу на шестнадцать, если бы на самом деле я выглядела на сорок пять.

* * *

11 июня, воскресенье

125 фунтов (оч. хор., слишком жарко, чтобы есть), порций алкоголя – 3, сигарет – 0 (оч. хор., слишком жарко, чтобы курить), калорий – 759 (мороженое).

Еще одно потерянное воскресенье. Кажется, мне светит провести все лето за занавешенными окнами, уставившись в экран телевизора, по которому передают крикет. У меня странное чувство недовольства этим летом, и не только из-за занавесок по воскресеньям и моратория на мини-брейки. Пока длинные жаркие дни мерзко повторяются, один за другим, я начинаю понимать: чем бы я ни занималась, на самом деле мне кажется, что должна я заниматься чем-то другим. Это очень похоже на чувство семьи, которое периодически заставляет людей считать, будто только из-за того, что они живут в центре Лондона, они должны ходить в Королевский научный центр / Альберт-Холл / Тауэр / Королевскую академию / музей Мадам Тюссо, вместо того чтобы шляться по барам и наслаждаться жизнью.