Дикие цветы - Хэрриет Эванс

Гай де Кетвиль тоже получил небольшую роль в «Джейн Эйр». Его жена, Оливия, была прекрасной театральной актрисой. Обычно Бен и Корд избегали театра – в детстве их заставляли туда ходить, и в их памяти осталось только ощущение слишком колючего вельвета, которым были обиты сиденья в их ложе: он мешал им уснуть. Однако в прошлом году им по-настоящему понравилась одна постановка, в которой играла Оливия. Алтея отвела их посмотреть на папу, игравшего Ника Боттома в постановке «Сон в летнюю ночь» в театре под открытым небом в Риджентс-парк. Оливия в тот вечер играла Титанию. На закате в ветвях зажглись сказочные мерцающие огоньки. Это выглядело настолько волшебно, что дети искренне смеялись и над поцелуем сквозь щель в стене, и над грубыми механиками. Папа играл очень смешно, а в конце пьесы помахал прямо им и назвал их по именам, и все повернулись посмотреть на них, и посылали им воздушные поцелуи – Бену это очень не понравилось, а Корд, напротив, упивалась вниманием весь вечер. Оливия в роли Титании была прекрасна – ужасающа и глупа одновременно. В золотом головном уборе, с сине-зеленым гримом; за ее спиной простирались крылья, а голос звучал пронзительно, со страстной хрипотцой. Она совсем не походила на обычную Оливию, элегантную и слегка надменную, немногословную и всегда с идеальной прической. После спектакля, когда они встретились в театральном баре, дети долго стеснялись заговорить с Оливией, хотя она снова стала собой и переоделась в полосатый топ и укороченные брюки.

– Ну разве она не изумительна? – шептала Корд, пока такси везло их обратно в Туикенем; путь был неблизкий. – Разве она не была самой настоящей королевой? Просто невероятно!

В последний вечер пребывания в Боски Гая и Оливии они все сидели на крыльце после ужина, детям разрешили не ложиться подольше, и Мадлен ужинала вместе с ними. Полная августовская луна висела низко на небосклоне, звезды светили ярче, чем обычно, и созвездие Большой Медведицы висело прямо над крышей к северу от дома.

День был тяжелым и жарким, даже ночью не чувствовалось ни дуновения ветерка. Папа разговаривал внизу по телефону со своим американским агентом. Мама и Берти развалились на стульях, Гай и Оливия сидели на диване. Белинда Бошан сидела на ножной скамеечке, нежно перебирая струны гитары, извлекая из нее случайные аккорды. Сверчки стрекотали в живой изгороди позади них, горели свечи, призванные отпугивать комаров. Стояла полная тишина. Дети сидели на старом узорчатом матрасе, прижавшись друг к другу, полусонные, но не желающие двигаться, чтобы взрослые не вспомнили об их существовании и не отправили в кровать. Внезапно Оливия заговорила:

Для тебя не страшен зной,

Вьюги зимние и снег,

Ты окончил путь земной

И обрел покой навек.

Дева с пламенем в очах

Или трубочист – все прах.

Она не продекламировала эти строки и не повысила голоса, просто мягко проговорила, но у Бена по всему телу пробежали мурашки. Строки были ему знакомы – Алтея научила этой строфе детей, как песенке, которую можно петь, когда страшно, или если приснился кошмар, или когда по возвращении в темный дом, до того, как мама включает свет, движущиеся тени заставляют их подпрыгивать от испуга. Но, услышав эти слова сейчас, Бен вместо успокоения почувствовал страх. Мы все умрем и превратимся в прах. Он укусил себя за большой палец, отгоняя плохие воспоминания, но смог остановить их. Когда они возвращались, все происходило так: ему было хорошо в течение нескольких дней, иногда даже недель, а потом что-то случалось, и он снова обнаруживал себя привязанным к стулу, и все разворачивалось перед ним заново. Он сжал свою изувеченную левую руку правой и сглотнул, отгоняя тошноту.

Внезапно Корд, скрытая ночной теменью, подхватила песню.

Не страшись ни молний ты,

Ни раскатов громовых…

Она на секунду остановилась, чтобы прочистить горло. Ее рука обхватила руки Бена и сжала их.

Ни уколов клеветы.

Радость, скорбь-не стало их.

Кто любовь таил в сердцах,

Все, как ты, уйдут во прах.

Она пропела еще два куплета, продолжая сжимать его руки. К последнему куплету ее голос устал, и он получился громче остальных. Белинда Бошан подобрала несложный мотив на гитаре. Когда песня кончилась, наступила тишина, и Бен сжал руки сестры еще крепче.

– Я знаю, ты много чего боишься, – сказала ему Корди так тихо, что даже полусонная Мадс не услышала бы. – Я очень хочу, чтобы ты не боялся, Бен. Я всегда буду присматривать за тобой. Обещаю. Мы же Дикие Цветы.

Он ничего не ответил – его душили слезы.

– Слышишь меня? – так же тихо спросила она. – Я обещаю. Я всегда буду за тобой присматривать. Мы всегда будем вместе.

Он кивнул, все еще неспособный говорить, и снова сжал ее теплую маленькую руку.

Белинда отложила гитару.

– Корд, – спросила она странным голосом. – Кто научил тебя этой песне?

– Мама, – рассеянно ответила Корд, все еще глядя на брата. – Ей нужно было выучить это в театре Сентрал.

– Я в том смысле… – Белинда моргнула. Она повернулась к маме, улыбавшейся Корд. – Кто-то учил ее петь так?

Мама выглядела сконфуженной.

– Нет. Но у нее и правда милый голосок, верно, Корд? Всегда был.

– Да, – тихо сказала Белинда Бошан. – Да, действительно. Мне только интересно…

Оливия легонько захлопала в ладоши.

– Присоединяюсь! – сказала она. – Это было изумительно, Корди. Лови воображаемые букеты, примадонна!

Бен знал, что Корд не понравятся ни аплодисменты, ни лесть; она пела не ради показухи или одобрения, а потому, что пение было частью ее самой столько, сколько он ее помнил. Его первое воспоминание о сестре – Корд в вишнево-красном вязаном кардигане с прикрепленной к нему розой что-то мурлычет себе под нос, лежа в своей детской кроватке и задрав ноги высоко в воздух.

Белинда встала, запнувшись о расшатанную доску в полу. В дверном проеме она остановилась.

– Ты родилась для пения, Корд, – сказала она. – Это твой дар. Ты должна его использовать.

И она спустилась вниз, оставив остальных переглядываться друг с другом. Корд молчала и лишь смотрела туда, где стояла Белинда Бошан. Мадс захихикала.

– Она всегда такая драматичная.

– Белинда? Она веселая и иногда переигрывает. Но мне она нравится, – сказала мама, отпивая из стакана. – Профессиональное пение было ее главной мечтой, знаешь ли. Но у нее появилось новообразование на голосовых связках, и в прошлом году его удалили. С тех пор она не может петь, – глядя на Корд, она добавила: – Это дар, дорогая, она права.

– Она не смешная, – резко сказал Бен.

Он увидел, как его мать повернулась к нему, и тут же покраснел.

– Дорогой, я над ней и не смеялась.