Журавль в клетке - Наталия Терентьева

Я засмеялась, но поддержала серьезный разговор.

– Удивил! С лица воды не пить. Это все знают.

– Знать-то знают. Но ведь все стараются красотой поразить. Вот ты, к примеру, Егоровна, зачем штаны эти надела?

Я секунду подумала:

– Для тепла.

– Да ни хрена! – Соломатько страшно развеселился. – Для того, чтобы подчеркнуть – тебе на меня наплевать. Ты мне ни бедрышко, ни ляжечку, ни коленку свою не покажешь. А, Егоровна? Фол? Ладно, не расстраивайся, я тебе в утешение темку для передачи подкину, хочешь? Только пошли отсюда, тянет что-то по ногам.

– Куда? – не очень умно спросила я, по-прежнему чувствуя странную неловкость.

– Ну куда-куда… У тебя есть варианты? Могли бы пойти в гостиную, каминчик затопить, посидеть… Кстати, а?

Я неуверенно покачала головой.

– Вот видишь. Не хотите – выкобениваетесь. Тогда – в сортир наш гипотетический пошли. Мне там понравилось. Сделаю, пожалуй, там себе второй кабинетик, для особого настроения. Когда буду вспоминать… – Он осекся, посмотрел на меня и другим тоном сказал: – Возьми мне чайку, варенья, вон ту коробку с печеньем и себе, что хочешь. Хватит уже дурака валять, чай три раза из одного пакетика пить с полкусочком сахара. Мародеры вы или нет? Ну скинь тысчонку с выкупа, на эти деньги ты можешь все здесь съесть и выпить и…

Он точно хотел сказать скабрезность, но удержался. Боялся, видимо, что я с ним не пойду и придется ему скучать, перечитывать залитого борщом Губермана (я еще в бане видела старую, видимо очень любимую, книжку, он ее с собой оттуда взял) и смеяться в одиночку над матерными рифмами.

Я шла сзади и рассматривала чуть располневшего Соломатька. Ему, пожалуй, несколько лишних килограммов даже шли. Иначе со своим средним ростом и милым лицом он к сорока пяти годам выглядел бы постаревшим мальчиком. А так некоторая грузность придавала его облику серьезность и солидность. В тесноватой олимпийке видок у Соломатька был еще тот, но, по-видимому, он чувствовал себя в ней привычно – «на даче». Это его свойство я помнила прекрасно – пусть одна, но своя и притом любимая вещичка у него обязательно должна была быть везде, где он бывал постоянно, – полотенчико, подушечка, фуфайка, в которой можно уютно дремать в холод, длинная футболка, в которой можно выйти на балкон в жару, не обременяя себя трусами…

Я остановила свои никому не нужные воспоминания и сказала, как только мы вошли в комнату:

– Валяй свою темку!

– Сначала ты мне ноги слегка завяжи, а то Мария Игоревна разъярятся.

Я протянула ему ремень, а он сам накинул его себе на ноги.

– Вообще ты зря, Машка, мне доверяешь. Я ж тебе совершенно посторонний мужчина. Я уже много лет тебя совсем не помню, живу с другими тетеньками и девушками, не похожими на тебя. Я могу тебя сдать властям, и будешь ты строчить три дня в неделю байковые распашонки, а три – ситцевые. А в воскресенье будешь писать письма своей мамочке, великорусской шовинистке, и клясть себя за неисправимую наивность и доверчивость.

– Хорошо, – кивнула я и резко затянула ремень на его ногах, накинув еще и ошейник на руки. – Рассказывай, посторонний мужчина.

Пока Соломатько пристраивался на диванчике поудобней, я пыталась вспомнить – был у него раньше этот короткий, но глубокий шрам у виска или нет. Соломатько наконец, кряхтя, пристроил одну ногу на подушечку, а другую подогнул под себя, обе руки подложил под ухо и подозрительно тепло улыбнулся:

– В этом есть что-то сексуальное, не находишь? Нет? Жаль. Ладно. Тогда записывай. Тема: «Почему мужчина хочет спать с одной женщиной, но при этом жить с другой». – Он очень ловко достал руки из ошейника и отложил его в сторону.

– И кого он в таком случае любит, – продолжила я, облегченно вздохнув, – вот я, наконец, и успокоилась, поняла, как он освобождается от пут в наше отсутствие.

– О! Видишь, как ты узко мыслишь! – обрадованно фыркнул Соломатько. – Ну так как?

Я вздохнула:

– Для передачи на самом-то деле надо не «почему?», а «потому что». Иначе утонешь в эмоциях, своих и чужих. Вот если ты мне скажешь хотя бы три «потому что» – я напишу.

– А сама-то, а сама? – игриво заерзал Соломатько, видимо, олимпийка будила в нем не только уютные дачные привычки. А может, вовсе и не олимпийка, а действительно ремень и ошейник.. Кто его, постороннего мужчину, знает, какие у него теперь вкусы и пристрастия?

– Я за такую тему добровольно взялась бы только за большие деньги. По крайней мере, сейчас.

– А какая тема тебя сейчас волнует?

Я искоса посмотрела на него, чтобы убедиться, что он достаточно тверд духом, и проговорила:

– Почему любимая жена не торопится выкуп платить за любимого мужа, которого украли.

Соломатько стал медленно наливаться кровью, но все-таки нашел силы ответить спокойно и даже шутливо:

– Тебе сколько «потому что»? Три?

Я кивнула, думая о том, как удивительно Маше, которая его совсем не знала, просто по природе передалась его способность легко терпеть боль, как физическую, так и душевную.

– Извини, я знаю только два, – Соломатько похрустел кистями и сел повыше. – Первое: боится, что муж не вернется. Ну, деньги возьмут, а его куда-нибудь в рабство еще за две тысячи продадут. И будет он там, бедный, лошадей мыть да от голода пухнуть, пока его не пристрелят. Второе: м-м-м… денег жалко. Все-таки не копеечка. А вдруг и так получится, без выкупа? Он возьмет и сбежит, договорится с одним из похитителей. – Он выразительно подмигнул мне.

– Не договорится.

Ну, как знаешь. Ты, часом, по утрам анти-сексин для кошек не глотаешь? Иных причин твоей твердокаменности не вижу. Даже ни разу мне не улыбнулась. Я уж прямо из штанов выпрыгиваю, чтобы тебя как-то развеселить, а ты все бубнишь и бубнишь. Ладно. Договориться, кстати, можно и на другой почве… Что смотришь? Презираешь? За что? За то, что не с тобой жизнь прожил? Так я еще, как говорится, в самом соку… В том смысле, что жизнь продолжается и все еще может быть по-другому, по крайней мере, у одного из нас! Машка! Ну ты ж знаешь, что я так много не могу говорить! Улыбнись ты наконец!

– Давай лучше про свою «темку».

– Пожалуйста. Чего там было? А, ну да, про «спать» и «жить», – Соломатько вздохнул и приподнялся. – У меня, честно говоря, кураж прошел, но раз ты сама вспомнила… Хорошо. Наливай еще чайку. Вот ты, Машка, в гости ходить любишь?

– Честно? Не очень.

– Ясно. А я – очень. Поняла? И к старым знакомым, где известно, чем накормят и напоят, и к новым, где все будет интересно хотя бы потому, что в первый раз. Но это же не значит, что я должен оставаться там жить – в гостях. Вот это главное.

– Допустим. А если ты ходишь в одни и те же… м-м-м… гости несколько лет подряд? Ходишь, и ходишь, и ходишь…