Семь утерянных драхм - Станислав Сенькин

Я не счел, что со мной поступили жестоко — наоборот, в монастыре я очень хорошо устроился, и жизнь моя текла ровно и без больших искушений. И Господь решил проверить меня в скитаниях. Так я стал странствовать из монастыря в монастырь, от храма к храму. В каждом я пребывал от одного дня до двух месяцев, работая во славу Божию. Затем уходил.

Сколько это продлится ещё, я не знаю. Наверное, когда я успокоюсь и возложу всё своё упование на Бога. А пока я еще волнуюсь за каждый день. Каждый день я просыпаюсь с мыслью, будет ли у меня сегодня пища и крыша над головой, а не с благодарением Богу.

Я совсем не похож на подвижника — я стараюсь брить бороду и стричь волосы. Несколько дней назад я взял благословение на поездку в Кирилло-Белозерский монастырь у настоятеля храма, где работал последний месяц. Купил билет на поезд, который должен отправиться на следующее утро. Идти мне было некуда. И я решил заночевать на вокзале. Я стал бродить по площади трех вокзалов, слоняясь без дела. Эта площадь была отличной иллюстрацией того, куда может завести человека так называемая свобода. Я сам отличался от бомжей только внутренними ограничениями, которыми старался сберечь свою душу. И правда — людей на трех вокзалах нельзя было назвать людьми, выброшенными на помойку, они, скорее, сами себя выкинули, потому что не знают истинной ценности собственной души. Как драгоценная монета лежит она в грязи, никем не замечаемая и только Господь может захотеть подобрать её.

Почему Он этого, в принципе, не делает? Стаи бродяг становятся похожими больше на обезьян, а не на людей. Никому-то они не нужны. И только один ответ приходит на ум, — Бог помогает только тем, кто сам себе хочет помочь. Я бродил по площади, пытаясь убить время. Дождь, сырость и холодный ветер были мне нипочём. Монастырская жизнь закалила меня огнем, а невидимые руки Господа положили меня в холод, чтобы сталь души стала совершенной.

С регулярностью примерно раз в десять минут ко мне подходили различные типы с разного рода греховными предложениями, на которые я отвечал всегда одинаково:

— Нет, не хочу. — С ударением в слове «хочу» на первом слоге, что звучало весьма забавно. Грешники отходили от меня довольно быстро, а праведникам до меня не было никакого дела. Грубая толстовка с капюшоном делали мой образ ещё более недружелюбным, наподобие гарлемского негра, которым подражают наши современные подростки.

…Я сидел на скамейке в скверике, что между Казанским и Ярославским вокзалами. Читал про себя молитву, стараясь провести время до поезда с пользой для души. Было прохладно.

По вокзалу мне бродить не хотелось, так как там рыскали мордовороты из ЧОПа «Цербер», которые запросто могли выставить на улицу, если сочтут за бомжа. Хотя у меня был билет, не хотелось его предъявлять всякий раз, когда у цербера вызовет подозрение моя наружность. Да и гомонящая толпа и витрины ларьков плохо помогали молитве, хотя давали чёткое представление о суете мира сего.

Итак, я сидел на картонке, лежащей на бардюрчике, и ненароком заметил, что один из бомжей, сидящий неподалёку, обращает на меня непропорционально много внимания. Я надвинул капюшон ещё ниже на лицо, чтобы дать понять бродяге, что общение с ним никак не входит в мои планы. Тот не унимался и цеплялся ко мне с какими-то безумными словами. Я уже хотел сказать ему свою коронную фразу: «Я не хочу», но что-то внутри остановило меня — какая-то лень и нежелание связываться. Здесь было много люмпенов, которые мололи всякую чепуху, и этот не был каким-то особенным. Но неожиданно мне захотелось подшутить над ним, что ли. Подшутить — слово не совсем точное, но я не могу объяснить точнее свои мотивы.

Начал моросить мелкий дождь, бродяга посмотрел на свои опустевшие бутылки из-под пива и легонько пнул их, скорбя о том, что пива больше нет. Он что-то говорил мне, но я торжественно молчал. Я словно наблюдал за собой со стороны. Наконец, устав от моего невнимания, бомж поднялся и поманил меня за собой. Дождь капал всё сильнее, я подумал, что теперь хорошо бы и на вокзал. Я поднялся и, подчиняясь всё тому же странному чувству, последовал за бродягой, который уже спустился в подземный переход.

Он вышел напротив Ярославского вокзала, я за ним. «Ну, всё, подумал я, — теперь наши пути разойдутся». Но нет — я пошел за ним и дальше на расстоянии пяти-десяти шагов. Мы прошли километра два, бродяга то и дело оглядывался, не ушел ли я? Наконец мы добрались до какого-то Богом забытого тупика, на котором стоял одинокий вагон. Видимо, для бродяги он был местом ночлега, и он хотел поделиться им со мной. Я не боялся, что незнакомец может что-нибудь учудить — на вид он был весьма невзрачным, и вряд ли у него были какие-нибудь агрессивные намерения.

Мы забрались в вагон. Бродяга достал из кармана коробок спичек, намереваясь, видимо, запалить костёр, и тут я начал говорить какие-то чудные вещи. Я стал просить бродягу простить всех благополучных. И слова мои были как будто не моими, они доходили до самого сердца бродяги, который весь переменился, услышав их.

Я испугался. Не глумлюсь ли я над бедным человеком? Не смеюсь ли я над бедой ближнего? Совесть меня никак не обличала, но ведь я не духовный человек и не могу точно оценивать свои помыслы. Я поспешил из вагона прочь. Когда я отошел на значительное расстояние от вагона, бродяга прокричал: «как тебя зовут?» Я крикнул в ответ, но не знаю, услышал ли он меня.

Я шел по отсыревшим шпалам и вспоминал, как сам ночевал в старом вагоне на станции Дно, как ослабел от искушения и поник душой. Как увидел лежащую в грязи иконку страдающего Христа, как вначале пробежал мимо неё…

Я долго думал — что бы со мной было, если бы я не встретил на пути эту маленькую иконку. И только один ответ приходил мне на ум: этого не могло произойти, потому что лежащая в грязи иконка — не случайность. Это промысел Божий. Господь с математической точностью вмешивается в нашу судьбу, не насилуя волю, но подталкивая к добрым поступкам.

Иной раз события, которые кажутся нам совершенно незначительными, играют огромную роль в нашей судьбе. Кто знает, как мои слова подействовали на этого бродягу. Может быть, никак. Да, скорее всего никак.

Но что, если Господь через меня захотел повлиять на этого несчастного бездомного и исправить его внутренний мир и поддержать его волю? Ведь исправляя внутренний мир, человек исправляет и мир внешний.

Бывает, что вовремя прочтенная книга, одно доброе слово становятся для человека чем-то сродни той небольшой иконке, найденной мною когда-то. Становятся целительной силой, помогающей принять единственно верное решение.