Зак и Мия - А. Дж. Беттс

Кажется, я раньше никогда не видела открытого огня. Говорят, он должен успокаивать. Но на языки пламени больно смотреть, приходится отвернуться. Нужно убираться отсюда.

Бекки красивая. Но это не выверенная красота фотомоделей, а что-то другое. Выгоревшие на солнце волосы никак специально не уложены, пряди живописно спадают на джинсовую рубашку, из-под которой выпирает живот. Она заходит и протягивает мне бутылочку с соской.

– Можешь покормить кенгуренка, если хочешь.

Я качаю головой. Бекки подхватывает кенгуренка, и тот жадно впивается в соску.

– Что сломала-то?

– В каком смысле?

– Ты на костылях.

– А… да вот, играла в нетбол, доигралась до разрыва сухожилия. Но ничего, уже заживает.

В камине взмывает вверх столп искр, потом все стихает. Вот бы и с жизнью было так просто: потрещало и погасло. Стать бы мне сейчас дымом – и раствориться.

– Значит, слушай. Зак волнуется за тебя, я волнуюсь за него, потому что я старшая сестра. Он сказал, что вы давно знакомы, это правда?

Я киваю и очень надеюсь, что этим допрос закончится. Она продолжает:

– Смотри, у меня целых две свободных комнаты, но в одной стена пока еще в образцах краски. Там будет детская.

– Да мне нужны только…

– …деньги на автобус, знаю, знаю. Но зачем ехать через всю страну на костылях? Уверена, твоя тетя поймет, если ты задержишься на несколько дней.

Черт.

– Короче, мне нужно, чтобы Зак не волновался. Потому что иначе буду волноваться я. А следом будет волноваться ребенок. И чего доброго родится раньше времени, и тогда волноваться будут вообще все. Плохой расклад, – констатирует Бекки.

Я киваю, делая вид, что согласна насчет расклада, но мысленно уже пересекаю Налларборскую равнину. Бекки не виновата, что не понимает настоящий расклад. А он таков, что я необратимо пропала.

– Хочешь чего-нибудь горячего? У меня, правда, нет кофе. Мы все больше по чаю.

Снова хлопает дверь, и появляется Зак. У него вязанка дров в руках и довольная ухмылка на физиономии.

– Я прирожденный ниндзя! Мама даже ухом не повела.

Он подбрасывает поленья в камин, а я наблюдаю и думаю о том, что ему и правда можно верить. И я верю. Даже сестре его верю.

Только в себе сомневаюсь.

Хорошо, что в спальне можно запереться. Я на всякий случай запираю даже окно, а потом снимаю парик, сую его под подушку и провожу рукой по голове. Волосы начали отрастать, но как-то неравномерно. Совсем не как у Зака. Впрочем, у него прошло пять месяцев с последнего цикла. У меня только два.

Телефон трынькает: пришло сообщение.

Мия, до тебя доходят сообщения? Где ты? Выйди на связь.

Скорее бы мать уже забила на меня. Удивительный человек: во что ни вмешается – все делает только хуже.

Я ставлю будильник на четыре утра и отключаю телефон. Надеюсь удрать, пока не рассвело, чтобы Зак не кинулся меня тут же искать. Доберусь до города, дождусь автобуса, билет до Аделаиды еще действителен. Это важно: свалить, пока люди к тебе просто добры и еще не начали лезть в твою жизнь. Мать регулярно путала заботу с вмешательством.

Проглотив последние две таблетки обезболивающего, я в который раз проверяю упаковку: вдруг мне еще положена пачка по тому же рецепту.

Увы.

Завтра мне будет больно.

Но я уговариваю себя, что автобус увезет мою боль за тридевять земель, и мне станет полегче от одной этой мысли. Почему-то в пути всегда меньше болит.

Я укладываюсь в постели гостевой комнаты. Матрас такой мягкий. От одеял чуть-чуть тянет нафталином, и я вспоминаю бабушку. Я тянусь к лампе и несколько раз нажимаю кнопку, пока свет не гаснет. Тогда я устраиваюсь поудобнее и жду, когда таблетки снимут остатки дискомфорта.

На потолке мерцают четыре звездочки. Они пластиковые, но почему-то подрагивают, как настоящие. Когда я моргаю, они как будто даже крутятся вокруг своей оси, или растворяются в темноте, а потом выплывают из нее снова и капают на подушку вместе со слезами, которые всегда невовремя.