Цвет жизни - Джоди Пиколт

Но в действительности, хоть Карла и говорит, что она на моей стороне (есть две стороны?) и что это простая формальность, мне трудно ей верить.

Последние двадцать минут я подробно, в деталях, рассказываю, как оказалась в отделении новорожденных один на один с ребенком Бауэров.

— Значит, вам сказали не прикасаться к младенцу, — повторяет адвокат.

— Да, — говорю я в двадцатый раз.

— И вы не трогали его до тех пора, пока… Как вы выразились? — Она щелкает кнопкой ручки.

— Пока не получила указание от Мэри, старшей медсестры.

— И что она сказала?

— Попросила делать массаж. — Я вздыхаю. — Послушайте, вы все записали. Я уже не скажу ничего нового, а у меня сейчас смена начинается. Еще долго?

Адвокат ставит локти на колени.

— У вас были какие-либо взаимодействия с родителями?

— Очень короткие. До того, как меня отстранили от ребенка.

— Вы рассердились?

— Что, простите?

— Вы рассердились? Вас ведь оставили один на один с этим младенцем, хотя до этого дали указание его не трогать.

— У нас не хватало рук. Я знала, что Корин или Мэри скоро придут меня сменить, — отвечаю я и понимаю, что не ответила на вопрос. — Я не сердилась.

— Однако доктор Аткинс утверждает, что между делом вы предлагали стерилизовать ребенка, — говорит адвокат.

У меня замирает сердце.

— Вы говорили с педиатром?

— Моя работа говорить со всеми, — отвечает она.

Я смотрю на нее:

— Это была просто глупая шутка. — О которой никто бы и не вспомнил, если бы не случилось все остальное. Если… Если… Если…

— Вы наблюдали за ребенком? Вы вообще смотрели на него?

Я медлю с ответом и в этот миг понимаю, что наступила главная минута во всем этом деле, минута, к которой я буду возвращаться снова и снова, пока не отшлифую ее у себя в голове до такого состояния, что уже не смогу вспомнить каждой зацепки, каждого штриха, каждой подробности. Я не могу сказать адвокату, что не подчинилась распоряжениям Мэри, потому что это может стоить мне работы. Но также я не могу сказать ей, что пыталась реанимировать ребенка, поскольку это сделает данные распоряжения абсолютно законными.

Потому что я прикоснулась к ребенку и он после этого умер.

— С ребенком все было хорошо, — осторожно говорю я. — А потом я услышала хрип.

— Что вы сделали?

Я смотрю на нее.

— Я следовала указаниям. Мне сказали ничего не делать, — рассказываю я Карле Луонго. — Поэтому я ничего не делала. — Я колеблюсь. — Знаете, другая медсестра на моем месте, увидев такую записку в карточке ребенка, могла бы решить, что к ней… предвзятое отношение.

Она знает, что я подразумеваю: я могу подать в суд на больницу за дискриминацию. Или, по крайней мере, я хочу, чтобы она думала, будто я могу это сделать, хотя в действительности у меня нет денег на адвоката, а еще это стоило бы мне дружеских отношений и работы.

— Естественно, — мягко говорит Карла, — мы не хотели бы иметь в своей команде такого игрока. — Другими словами: «если будешь продолжать угрожать судом, про карьеру здесь можешь забыть». Она что-то записывает в маленьком черном кожаном блокноте и встает. — Что ж, — говорит она. — Спасибо, что нашли время.

— Не за что. Вы знаете, где меня найти.

— О да, — говорит она, и всю дорогу в родильное отделение я пытаюсь отделаться от чувства, что эти два простых слова могут быть угрозой.

Однако, когда я добираюсь до своего рабочего места, у меня нет времени предаваться сомнениям.

Мэри видит меня выходящей из лифта и с облегчением хватает за руку.

— Рут, — говорит она, — познакомься, это Вирджиния. Вирджиния, это Рут, одна из наших самых опытных медсестер.

Я смотрю на стоящую передо мной женщину, широко раскрытыми глазами наблюдающую за каталкой, которую везут по коридору, видимо, на кесарево. Это все, что мне нужно, чтобы понять, что здесь происходит.

— Вирджиния, — мягко говорю я, — у Мэри сейчас много дел, может, поговорим сами?

Мэри одними губами, без звука, говорит мне «спасибо» и убегает за каталкой.

— Итак, — говорю я Вирджинии, — студент-переросток?

В отличие от большинства практиканток с детскими личиками, которые проходят через нашу больницу потоком, Вирджинии на вид лет за тридцать.

— Поздно начала, — объясняет она. — Или рано, это как посмотреть. Я детей родила молодой и решила начинать карьеру, когда они подрастут. Вы, наверное, думаете, что я сумасшедшая — возвращаться к учебе в таком возрасте.

— Лучше поздно, чем никогда, — говорю я. — К тому же материнство для медсестер роддома должно засчитываться как обучение по месту работы, согласны?

Я перехватываю медсестру, закончившую смену, и узнаю`, с чем сегодня придется иметь дело: женщина с СДБ, первая беременность, первые роды, сорок недель и четыре дня, вагинальные роды в 5:00 утра, ребенку капают сахар каждые три часа; другая женщина — вторая беременность, вторые роды, тридцать восемь недель и два дня, активные схватки.

— Так и запутаться можно, — говорит Вирджиния.

— Ничего, — смеюсь я, — привыкнете. У нас просто работников не хватает. Но я переведу: мы берем две палаты. У одной мамочки гестационный диабет, она родила сегодня утром, и ее ребенку необходимо давать сахар каждые три часа. У второй уже есть один ребенок, и сейчас она рожает второго, — объясняю я. — По крайней мере она уже знает, чего ждать. Не отставайте.

С этими словами я вхожу в палату второй женщины.

— Здравствуйте, миссис Браунштейн, — говорю я пациентке, которая мертвой хваткой держится за руку своего партнера. — Я слышала, вы уже бывали у нас. Меня зовут Рут, а это Вирджиния. Вирджиния, похоже, мистеру Браунштейну будет удобнее, если он сядет на стул. Не могли бы вы придвинуть? — Не прекращая говорить спокойным, ровным голосом, я смотрю на ее градусник, ощупываю живот. — Все выглядит хорошо.

— Только мне совсем не хорошо, — выдавливает из себя женщина сквозь стиснутые зубы.

— Мы с этим справимся, — успокаивающе говорю я.

Миссис Браунштейн поворачивается к Вирджинии:

— Я хочу рожать в воде. Я так планировала.

Вирджиния неуверенно кивает:

— Хорошо.

— Мы последим за вашим малышом минут двадцать, посмотрим, как у него дела, и, если будет можно, обязательно переместим вас в ванну, — говорю я.

— И еще… Если это мальчик, мы не хотим, чтобы ему делали обрезание здесь, — говорит миссис Браунштейн. — У нас будет Брит-мила.

— Как скажете, — заверяю я. — Я запишу в карточке.