Арминута - Донателла Ди Пьетрантонио

— Серджо, придурок, ее сломал, — пояснила она, когда я заметила, что одной ступеньки не хватает. — Я не хочу здесь больше жить, — начала она спокойно, не дожидаясь, пока я усядусь рядом с ней, и стала отковыривать темную корочку от ранки на задней стороне левой руки. — Ты вернулась в город, и я чувствую себя здесь никому не нужной. Постоянно думаю о тебе и Винченцо. — Она указала головой на пустую кровать, к которой никто не решался прикоснуться.

Она не сумела снять корочку ногтями и содрала ее зубами. Под ней была новая ярко-розовая кожа, она натянулась до предела, сдерживая давление крови, пытавшейся прорваться наружу.

— Забери меня к себе. Попроси ее, она же добрая, эта синьора, — добавила она, как будто это было проще некуда.

— С чего ты взяла, что она добрая? К тому же у нее больше нет места, мы и так живем с ее дочерью в тесноте, — сказала я, неожиданно проявив твердость.

— Но мне не надо много места. Я могу даже спать с тобой валетом, как мы спали здесь, когда ты приехала, помнишь? — спросила она, умоляюще заглядывая мне в глаза, как ребенок, который просит милостыню.

Конечно, я помнила, но чувствовала внутреннее сопротивление, не понимая, откуда оно взялось. Я часто воображала, как увезу ее с собой. Я откинулась назад и прислонилась к перегородке, отделявшей нашу комнату от родительской спальни.

— Если бы даже родители согласились, кто бы им дал денег на твое содержание? — спросила я, тихонько постукивая пальцами по стене.

— У них денег точно нет! — выпалила Адриана. Затем задумчиво, но твердо добавила: — Зато кое у кого они есть. У Адальджизы. Ты должна у нее попросить.

Я резко выпрямилась.

— Как ты себе это представляешь? Ты и правда сошла с ума. Я даже не знаю, где ее искать.

— Ну и ладно. Больше меня здесь ничего не держит. Если я умру от голода, потом не плачь. — И она снова принялась неторопливо болтать ногами, уставившись в стену перед собой. У нее было передо мной явное преимущество, некий хорошо продуманный план. Она разыгрывала партию, как взрослая.

— Пожалуйста, попробуй рассуждать здраво. Она уже платит за мою учебу. Почему она должна заботиться еще и о тебе? Ты не ее дочь, — сказал я, почувствовав, как у меня на лбу выступает испарина.

— Я скучаю по тебе, вот почему. Адальджиза взяла на несколько лет только тебя одну, а потом отдала обратно.

Я привела крайний аргумент, потому что не хотела, чтобы на Адальджизу нападал кто-нибудь кроме меня.

— Она так поступила, потому что заболела и не могла больше заботиться обо мне. Она хотела защитить меня.

Если бы Адриана посмотрела на меня, возможно, она промолчала бы, но ее взгляд по-прежнему был устремлен на грязную белую стену, и она не заметила моего отчаяния.

— Заболела, как же! Ты все еще веришь в сказки. Она забеременела, поэтому ее и рвало. Тебе это даже в голову не приходило?

— Ты абсолютная дура, — сказала я, тряся головой. — Она бесплодная, поэтому и удочерила меня.

— Я думаю, это у ее мужа было не все в порядке, а теперь у нее ребенок, и он не от карабинера. Вот почему и случилась вся эта жуть.

— Что ты знаешь? Ты просто пустоголовая сплетница, — прорычала я и брезгливо отвернулась, тяжело дыша. Кровь стучала в висках, словно по ним бил кулаками сам дьявол.

— Все это знают. Я слышала, как мама с папой об этом говорили, им жалко, что малыш растет, а они еще ничего не подарили ему на крестины.

Итак, Адриана пригвоздила меня к истине, и случилось это за два дня до Рождества 1976 года. Во время праздничного обеда мы уже обе не ели, и суп из артишоков с сыром приберегли к празднику Святого Стефана.^[3] В тот день шел снег.

У меня не осталось больше слов, чтобы ответить ей там, на верхнем этаже двухъярусной кровати, которую Адальджиза купила нам год назад. Я взяла ее левую руку и изо всех сил вонзила ногти в розовую кожу, открыв только что затянувшуюся рану. Мы вместе смотрели, как кровь выступает из-под моих ногтей — единственного оружия, которое у меня осталось. Она не кричала и не пыталась вырваться. Я отдернула руку и ударила ее по спине, столкнув с кровати, но ей не впервой было падать с верхнего яруса. Я рыдала безудержно, как никогда прежде не рыдала.

Потом растянулась на кровати и долго лежала, не шевелясь. Тело гоняло кровь, дышало. Адриана поняла, что лучше ей сейчас ко мне не подниматься, и присела внизу, на расстоянии вытянутой руки от моей ненависти.