Планета шампуня - Дуглас Коупленд

Я убежден, что в отношении человека к цветам проявляется его отношение к любви. Уж простите за банальность и послушайте — я приведу несколько примеров.

Дэн, наш штатный сердцеед, ничего против цветов не имеет. «Насади вокруг дома однолеток на сотню долларов, и его продажная цена сразу подлетит на двадцать процентов. Это меня в Калифорнии научили. Считается, что цветы создают положительный настрой — на инстинктивном уровне: у клиента сразу возникает охота раскошелиться».

Для Джасмин цветы — память о ее прошлой жизни: сплетенные в цепочки бесплотные маргаритки из Беркли, которые она годами хранит под прессом в энциклопедии на букву «П» — «память». Когда жизнь ее уж очень достает, она сжимается в позе эмбриона на своем плетеном троне и водит пальцем по хрупким изогнутым стебелькам, чему-то своему улыбаясь, мурлыча себе под нос забытые песенки. Для поддержания духа Джасмин повсюду в доме расставляет банки из-под варенья с букетами полевых цветов — мальва, рудбекия, наперстянка, — они всегда тут, под рукой, в емкостях с желтоватым настоем, как средство скорой помощи.

Дейзи порой вызывает своими цветами легкую оторопь: электрической яркости узоры из ноготков на платье, незабудковые вуали в волосах и цветочные салаты для ее бога — укротителя волос Мюррея (Просто возьми и съешь, Тайлер, представь, что мы в Нью-Йорке).

У Марка страсть к гигантским цветам — из серии САМЫЕ КРУПНЫЕ В МИРЕ, — и зимними днями он с утра до вечера готов рассматривать каталоги семян, а потом и вовсе теряет сон от нетерпения, дожидаясь, когда ему доставят по почте семена подсолнуха «Пицца великана» и японской ползучей хризантемы «Ниндзя» «с лепестками в рост человека».

Стефани любит цветы в виде духов и набивных рисунков на ткани и еще в виде вредных маленьких сиреневых леденцов. Трудно даже представить ее в саду — разве что в лабиринте фигурно подстриженных кустов с венериной мухоловкой в середине.

Анна-Луиза высаживает цветущие деревья и любит, чтобы ее цветы росли привольно. Дома у матери в Паско она пытается разбить «запущенный» английский сад: величавые чертополохи охраняют покой нападавших в траву яблок-дичков; деревянные столы и стулья, обветшавшие до того, что ими почти нельзя пользоваться, стоят вкривь и вкось, стильно разукрашенные птичьим пометом. Анна-Луиза скашивает траву ручной косой, потому что если работать с газонокосилкой, «можно нажить запоры». Правда, из года в год дряхлеющий «понтиак» ее брата, рыдван 1969 года выпуска, в известной мере мешает Анне-Луизе создать художественный эффект «предумышленного обветшания».

А что же я сам? Как я соотношусь с цветами? Так, кое-что по мелочам. На прошлой неделе купил коробку с 250 луковицами крокусов и посадил их б землю под окном спальни Анны-Луизы, таким образом, чтобы в апреле, когда зацветут, они сложились бы в слова ЛЮБИ МЕНЯ.

Тут мне почему-то в голову лезет еще один потешный случай. На прошлой же неделе в «Свалке токсичных отходов» Гармоник спросил меня, какой самый классный способ умереть. И прежде чем выпалить на автомате что-нибудь избитое, ну вроде: «Прыгнуть за руль в чем мать родила, ударить по газам, врубить стерео на полную катушку — и вдребезги», я чуть помедлил и подумал о каком-нибудь парне, выросшем, как я, в краю без цветов, и вот он едет к океану на маленькой спортивной машинке, доставшейся ему в качестве приза в телеигре, едет на юг, в Калифорнию, любуется пронзительно-желтым полем цинний. Вдруг — вшшш! — с Тихого океана налетает порыв ветра, и циннии приходят в неистовство и трясут пыльцой, и вот я уже весь желтый с ног до головы, меня трясет и лихорадит от невинного вещества, на которое у меня, оказывается, жуткая аллергия, и в считанные минуты я гибну от анафилактического шока.

— Не знаю, Гармоник. Прыгнуть за руль в чем мать родила, ударить по газам, врубить стерео на полную катушку — и вдребезги!