Громила - Нил Шустерман

Да, всё это моя вина; дядя сердится на Брю куда больше, чем на меня, а Брю здесь нет, потому что я тогда так сказал, значит, во всём виноват я сам...

Он подходит ближе. Поднимает кулак, и я знаю — сейчас он обрушит его на меня, щупаю вокруг руками — не найдётся ли что; и находится — стеклянная пепельница, квадратная, тяжёлая; бросаю её в дядю Хойта. Понятия не имею, чем это мне поможет, но должен же я хоть как-нибудь защититься!

Пепельница попадает ему в лоб, я даже слышу «бум!», и через секунду на этом месте выступает кровь. Дядя смотрит на меня так, что мне сразу ясно: всё, Коди, тебе конец.

— Ты бросил в меня этой штукой? — ошеломлённо говорит он. — Ты бросил в меня этой штукой?!

А у меня в башке полная каша. Трясу головой и лепечу: «Нет, сэр!» — как будто это сможет его успокоить; но куда там — у дяди сегодня плохой день, а это значит, что мой собственный день грозит стать совсем чёрным.

Кидаюсь к несчастной сеточной двери. Изнутри она открывается легко — только толкнуть, но не успеваю — дядя хватает меня за ногу и втягивает обратно.

— Ты ещё пожалеешь об этом, парень! — рычит он. — Я тебя научу уважать старших! Слышишь, щенок? Слышишь, говорю?

Он кладёт руку на пояс — вытащить ремень, но на нём нет ремня. А если он отправится на поиски, то я сбегу, и дядя это отлично понимает, поэтому хватает меня поперёк тела и тащит под мышкой, как футбольный мяч. Извиваюсь, брыкаюсь, пытаюсь вырваться, но всё напрасно.

— Я вам задам урок! Обоим. Убью двух зайцев разом. Дома ему, видите ли, не сидится! Он у меня поплатится!

И вот мы уже снаружи, хлопает сеточная дверь.

— Вы у меня шёлковые будете!

Я не вижу, куда мы идём. Да мне и не надо видеть, и так знаю. Он всегда тащит меня в одно и то же место, когда его накрывает. В дальнем углу нашей фермы есть сарай, он стоит на отшибе, так что если в нём какой-то шум — никто не услышит. А если бы даже и услышали, то что? Соседям плевать. Они, кажется, вообще нас не знают.

Помощи ждать неоткуда. Я боюсь. Так боюсь, как никогда в жизни ничего не боялся. Я даже не испугался, когда мне сказали, что умерла мама, потому что был совсем маленький и не понимал, что это такое. Но сейчас-то я всё понимаю. Дядя не раз уже задавал мне всякие уроки, правда, это всегда случалось, когда Брю был рядом; к тому же таким злым-презлым он ещё никогда не бывал.

Сегодня мне крышка.

Дядя Хойт свободной рукой толкает дверь сарая, входит и запирает её за собой. Потом дёргает за верёвку, и под потолком загорается лампочка. Первое, что попадается мне на глаза — это стенка, на которой висят всякие инструменты: молотки, отвёртки, лопаты... Неужели дядя собирается... Нет, не может быть! У него снесло крышу, но он же не сумасшедший — тут есть разница. То есть, я хочу сказать — не станет же он меня убивать! Ну, разве что не нарочно — он ведь только хочет поучить меня, как надо себя вести; просто я боюсь, что он перестарается, окажется слишком хорошим учителем...

— Пожа-алуйста, дядя Хойт! — ною я. — Давайте вы дадите мне урок завтра! С утра уроки запоминаются лучше!

— Никаких завтра! Никаких завтра! Ты меня довёл!

Я вырываюсь от него и пытаюсь спрятаться под верстаком. Там полно паутины и всяких тараканов, да плевать — забиваюсь как можно дальше в угол, но дядя хватает меня за ногу и вытаскивает оттуда. Обдираю локти на цементном полу. Как только выдаётся такая возможность, со всей силы вонзаю зубы ему в руку — кто знает, может, это приведёт его в себя. Он страшно ругается и бьёт меня наотмашь тыльной стороной ладони по лицу. Это сегодня, можно сказать, первый удар, но уж точно не последний: лиха беда начало. Лицо горит, я плачу, а это уже совсем плохо: когда слёзы застилают глаза, трудно вовремя увернуться от кулаков. Дядя порядочно пьян, так что если я постараюсь шевелиться побыстрее, то, может, мне достанется не так сильно. Это как когда мы играем в вышибалу — надо только вовремя отскочить в сторону. Я всегда побеждал в вышибалу. Но попробуйте-ка увильнуть, когда ничего не видно!

— Я вас не перевариваю! — орёт дядя. — Обоих— и тебя, и твоего братца! И тебя, и твоего братца!

Это было бы очень обидно, если бы я не слышал от него этих слов уже раз сто и если бы не знал, что на самом деле он так не думает.

— Всё пошло наперекосяк, как только вы навязались на мою голову, — продолжает он и снова хватает меня, — но уж если так вышло, то я научу тебя относиться ко мне с уважением, как к настоящему отцу!

Я взбрыкиваю, вырываюсь из его рук и врезаюсь спиной в стенку. Инструменты с грохотом падают на пол. От такого удара спине должно стать очень больно, но... не стало. И не только это — моё лицо больше не горит после оплеухи, которую отвесил мне дядя.

В этот миг я понимаю.

Я знаю — он здесь.

Брю дома! Он спасёт меня! Бросаю взгляд в окошко — там темно, но я вижу его лицо. Он стоит и смотрит на нас.

Нет, он не выбивает дверь — ничего такого. Не врывается в сарай и не пытается остановить дядю Хойта. Он никогда так не поступает. Говорит — не может. Ну и ладно. Зато он умеет кое-что другое. Вот это он сейчас и делает.

Дядя Хойт пока ни о чём не догадывается.

— А ну вставай! — орёт он на меня.

Как бы не так. Вместо этого я делаю то, чему меня учил Брю: становлюсь тряпичной куклой, валюсь бесформенной кучей на пол, как будто у меня нет ни мяса, ни костей — только тряпки, набитые ватой.

А вот теперь и дядя соображает, что Брю здесь, потому что маленькая ссадина на его лбу, которую оставила пепельница, понемногу затягивается. Это происходит не так быстро, как со мной — я для Брю важнее, но всё же брат беспокоится и о дяде, поэтому его рана тоже исчезает. Дядя смотрит в окно, видит Брю, и направляет на него всю свою злость.

— Ну, наконец-то, изволил явиться! — рычит дядя Хойт, ну прямо как медведь, если бы только медведи умели разговаривать. — Поздновато! Пусть пацан на этот раз расплачивается собственной шкурой!

Но Брю стоит с каменным лицом и ничего не говорит.

— Ну и ладно. Тогда пусть достаётся вам обоим!

И принимается молотить меня. Но мне-то что — я тряпичная кукла.

Снаружи доносятся сдавленные стоны. Не крики, только стоны — Брю всегда держит всё в себе. А ведь больно наверняка ужасно, я знаю. Дядя видит, что его урок мне по барабану, и злится ещё больше. Он орёт и ругается, но мне плевать.

Закрываю глаза. Я тряпичная кукла. Пересчитываю боками все углы, стенки и выступы в сарае. Пусть он колошматит меня, пинает ногами, толкает, возит по полу! Даже начинаю улыбаться, потому что всё это довольно весело — как будто меня качают в колыбельке.

Бесись сколько хочешь, дядя Хойт — ты не сможешь причинить мне вреда. Брю защищает меня. Он никогда не позволит тебе сделать мне больно. Никогда, никогда, никогда.