Малая Глуша - Мария Галина

– Розочка, это ты?

– Лев Семенович… Я хотела…

Лев Семенович шутливо погрозил ей пальцем.

– Что, молодежь, секреты от мамы? Уже кавалер завелся, так?

Розка, которую передернуло при мерзком слове «кавалер», тем не менее промолчала, чуть заметно поведя плечами.

– Ну ладно, – торопливо продолжал Лев Семенович, придерживая дверь телефонной будки и стоя к Розке вполоборота, – дело молодое, дело молодое… Как работа?

– Спасибо, Лев Семенович, ничего.

– Тренируешься?

– В каком смысле?

– Ну, язык, машинопись?

– Да, все нормально, – соврала она. – Скучновато, правда, но ничего…

– Я в твои годы, – неопределенно сказал Лев Семенович. – Ладно, маме привет передавай. Как работа? Как сослуживцы? Сработались?

– Ничего, Лев Семенович, – холодея, ответила Розка.

Ну да, он ведь живет тут поблизости, на Гагарина, а что звонит из автомата, так, наверное, завел кого-нибудь, по секрету от тети Риммы… Но до чего же у него странный вид. И не слушает, что ему говорят. Вообще не слушает…

– Так я пошла, Лев Семенович? – на всякий случай спросила она.

– Да, Розочка, иди, иди…

На весу он держал блокнотик и пальцем уже заложил в нем страничку…

Не хочет, чтобы застукали, подумала Розка. Особого сочувствия к лысоватому, суетливому, с брюшком Льву Семеновичу она не испытывала, но ощущала неловкость, как всегда бывает, когда застанешь другого в неловкой ситуации. Протиснувшись мимо него, она заторопилась домой, когда он окликнул ее в спину:

– Розочка, двушки, случайно, не найдется?

* * *

У мамы в комнате мерцал старенький черно-белый телевизор. Шел «Подпасок с огурцом», какая-то там серия фильма «Следствие ведут знатоки». Мама спала.

Петрищенко где-то читала, что мозг работает всегда. Даже если кажется, что человек ничего не видит и не понимает, мозг все равно работает. Сам в себе, сам для себя, порождая странные и причудливые картины… Мама, возможно, сейчас разговаривает с папой или гуляет по набережной в Ялте, и все смеются, и едят мороженое, и всем хорошо, вот только тени падают под каким-то немножко странным углом.

А телевизор создавал обманчивое впечатление, что все в порядке. Что мама смотрит многосерийные фильмы и в состоянии удержать в памяти содержание предыдущих серий. Или программу «Время»…

Впрочем, зачем-то же ей нужен этот телевизор, зачем-то она просит, и поднимает слабую руку, и пытается указать на него… Зачем? Она же давно уже видит только мелькание черно-белых пятен…

Она вздохнула, присела рядом с кроватью, поставила на колени тарелку и зачерпнула ложкой кашу.

– Мама, проснись, – сказала она ровным голосом, – будем кушать.

* * *

Дождь припустил сильнее, и Вася какое-то время тщетно пытался чиркнуть отсыревшей спичкой.

Все вокруг было мокрое, черное и блестящее, и решетка была мокрой, черной и блестящей. На решетке висел мокрый, черный и блестящий замок.

Между колонн клубилась тьма.

Какое-то время он стоял неподвижно, привалившись к одной из колонн, поддерживающих арку с надписью «Трудовые резервы», и вдыхая темный влажный воздух. Со стадиона отчетливо тянулся млечный след страха, но уже застарелый, вчерашний… Это он Розку так пуганул? Ничего себе! Или кого-то еще?

За колоннами, у входа вспыхнуло окошко; ну правильно, должен быть сторож, и дырка в заборе обязательно должна быть. Он подумал, обошел колонну и постучал в окошко.

– Ну? – крикнул изнутри сторож.

Вася полез во внутренний карман штормовки, извлек удостоверение и приблизил к грязноватому стеклу.

– Сейчас! – отозвался сторож.

Он вылез из каптерки и, недовольно отряхиваясь на дожде, отпер калитку.

– И что? – спросил он мрачно.

– Кипяточку попить бы, – честно сказал Вася.

– Положим, – сказал сторож, пропуская Васю внутрь. На электроплитке кипел чайник.

Каптерка была тесная и пахла внутри сырыми тряпками. Вася уселся на хлипкую скамью и, морщась, взял в руки горячий стакан.

– И что? – повторил сторож.

– Да ничего, – неопределенно сказал Вася, – дай, думаю, загляну!

– Это насчет трупа? – спросил сторож равнодушно. – Так тогда не моя смена была.

– Ну и фиг с ним, – сказал Вася.

Какое-то время они сидели молча, прихлебывая чай. Чай отдавал веником, но был горячим и крепким.

– Все-таки, ну? – повторил настырный сторож.

– Ну дык, – сказал Вася, – ты как, только по пропускам пускаешь?

– Как положено, так и пускаю.

– У тебя, кстати, дырка в заборе, через нее все лезут, кто ни попадя.

– Хрен полезут, – отмахнулся сторож, – в такой-то дождь.

– Смотри, неприятности будут!

– И что со мной сделают? В должности понизят?

Они помолчали, шумно прихлебывая чай.

– Ну ладно. – Вася поставил стакан и поднялся. – Спасибо этому дому, пойдем к другому. Ты и сам-то, друг… поосторожней.

– Да мне чего? – пожал плечами сторож. – Я отсюда вообще не выхожу. Дураков нет.

На бугристой фанере стола лежала вверх переплетом книжка. Вася заглянул: сторож читал Монтеня.

На стадионе мокрые трибуны отсвечивали в ртутном свете, гаревые дорожки казались черными. Пространство над стадионом было полым и бесформенным, совсем пустым, даже крохотные и вездесущие твари, вскормленные футбольными фанатами и разбухающие в дни крупных матчей, в панике бежали… По левую руку отчетливо ощущалось море, тоже огромное, пустое и безмолвное.

Он на всякий случай посидел минут пятнадцать на мокрой скамье, пряча папиросу в ладони, потом встал и осмотрелся.

Темные кусты за трибунами шевелились под дождем, как будто по ветвям пробегали десятки мелких насекомых.

Вася загасил папиросу о скамейку, поднялся и осторожно пошел по дорожке. Здесь было совсем темно, даже ветра почему-то не было.

Кусты шевельнулись.

Он отпрыгнул в сторону, спрятавшись за постамент гипсового жизнерадостного пионера с горном, такого белого, что даже сейчас словно бы светящегося в темноте.

На всякий случай он повел рукой, ощупывая пространство… ничего.

Кусты шевелились, послышался треск.

Он осторожно выглянул из-за постамента.

Бесформенная темная фигура в остроконечном капюшоне, вместо лица темное пятно…

На миг он ощутил, как сердце проваливается куда-то вниз, и тут же облегченно вздохнул.