Цыпочка - Дэвид Генри Стерри

Ты — никто, пока кто-нибудь не полюбит тебя.

Дин Мартин

Я нацепил синие брюки любимого фасона — облегающие сверху и расклешенные снизу, поддерживаемые черным кожаным ремнем, белую футболку без рукавов и красную кепку. Создавая из себя такое произведение искусства, я следовал указаниям Санни. Он лично выбрал для меня такой прикид, в котором я и собирался поучаствовать в оргии. Санни суетился вокруг меня, советовал, выбраковывал и кудахтал, как заботливая мамаша, а когда наконец привел в товарный вид, подмигнул мне и удовлетворенно закрыл глаза.

— Да-а… Теперь отлично, — ухмыльнулся он.

И внезапно я почувствовал себя хорошо.

Моби Дик грациозно скользил через крепкие ворота с горгульями, подъезжая к вычурному особняку, вокруг которого вяло бездельничали лимузины, помпезно красовались «альфа ромео», а «ягуары» ненасытно царапали пропитанную алкоголем землю.

У меня забурчало в животе. Я почувствовал себя Золушкой в хрустальных туфельках. И получилось, что Моби Дик — это тыква, а мой сутенер — добрая тетушка фея.

* * *

Наше американское семейство в очередной раз сменило место жительства, когда мне было восемь лет. На этот раз мы переехали в Вирджинию, штат Миннесота. Туда, где по легенде какой-то скандинав в возрасте ста семи лет прыгнул в прорубь с ледяной водой в сорокаградусный мороз. И тогда наступила весна, принеся с собой сорокаградусную жару. Когда вы выходите на улицу, ноздри покрываются льдом, ресницы прилипают к бровям и превращаются в сосульки. Десять тысяч озер, заполненных миллионами конькобежцев, которые похожи на саранчу, заполоняющую поля.

Корпорация взрывчатых веществ, где работал мой отец, послала его на юг Канады, чтобы убрать какую-то гору. Так что с горы сначала срубили деревья, потом пробурили дырки в девственной земле, а затем разворотили ей кишки.

Однажды зимой снега было так много, что мы забирались на крышу и прыгали вниз, летя сквозь небо и приземляясь на снежные облака, которые мягко принимали нас в свои объятия и нежно заглатывали, покрывая снежной пудрой все вокруг. Это было все равно что нырять в ведерко с мороженым.

* * *

Особняк с двух сторон поддерживают огромные белые мраморные фаллосы, увитые розовыми кустами. На высоченной двери — метров шесть, не меньше — висит гигантский молоток в виде львиной головы, которая выглядит так, будто только и ждет, чтобы отхватить тебе полруки.

Санни подмигивает мне и улыбается.

«Я могу сделать это. Женское удовольствие. Герой-любовник», — настраиваю я себя.

Когда Санни берется за львиную голову и стучит в дверь, гренадерского роста швейцар в костюме коалы по-королевски распахивает ее, словно важный ряженый грызун.

Громкая музыка льется из огромной стереосистемы и пульсирует в ушах. Люстра над головой мерцает как огромная тыква, королева хэллоуина. Под ногами — мраморный пол, холодный и величественный.

Санни улыбается какому-то парню, который провожает нас в зал.

— Хей-хо, Санни пришел! — веселится тот.

А мне слышится: «Санни!!! О, смотрите, какая кошка ластится к нам. И кошка принесла цыпленка!»

Санни умеет разговаривать со всеми, он найдет подход к кому угодно: сочувствующий кивок, дружеское похлопывание по плечу, понимающий вздох. Он мастер интриги. Сотни глаз направляют на меня перископы, и все тело охватывает теплым влажным жаром.

Это один из тех моментов, когда точно знаешь, что либо сейчас все будет хорошо, либо из рук вон плохо.

Марлен Дитрих танцует с гунном Атиллой. Доктор Стрейджлав придвигает стул Мэй Уэст. Долговязая Белоснежка, похожая на амазонку в леопардовом бикини, окружена тремя гномами, одетыми как Понедельник, Вторник и маленькая сопливая Суббота Кто-то, затянутый в кожаный костюм, с маской смерти на лице и с фальшивыми бриллиантами на пальцах, держит под ручку японскую Мадам Баттерфляй в гриме театра кабуки. Мадам цепляется за своего сопровождающего длинными кошачьими коготками.

Я чувствую себя как дома.

* * *

Когда мне было одиннадцать, снег в Миннесоте был таким же высоким. Мой отец ушел взрывать свою гору.

А мы с мамой пытаемся стать акушерами для нашей бульдожки Гвинневер, которая никак не может разродиться. Ее живот раздулся до невероятных размеров, и она задыхается, лежа на старом одеяле.