Счастье™ - Уилл Фергюсон

Все закончилось полнейшим изнеможением. Мэй содрогалась в конвульсиях, Эдвин обливался потом.

Они лежали частично на футоне, частично на полу, в вихре ощущений, хватая ртом воздух. Кошка удрала из комнаты, решив, что это какая-то ритуальная человеческая борьба. И кто-то в какой-то момент сбил на пол папоротник.

Как обычно, в подобные мгновения люди склоняются к религиозности.

– О господи… О боже мой…

– Боже… О боже…

– Принесу воды. – Мэй встала, завернулась в простыню и босиком прошлепала на кухню. Эдвин скинул второй ботинок. Потянулся. Подумал о Дженни и удивился, что не испытывает угрызений совести. И тут же почувствовал вину за то, что не чувствует вины.

Посмотрел вниз, широко улыбнулся и крикнул:

– Мэй! Эрекция пропала!

– Надеюсь. – Она принесла стакан холодной воды. – Держи. У тебя иссохший вид.

– Ты не понимаешь. Эрекция пропала. Я без сил. Совершенно без сил. Таким и должен быть секс! Вот я сижу здесь, мне слегка не по себе, чуть неловко и немного стыдно. Вот каким должен быть секс. А не слиянием со Вселенной. Секс с женой слишком… слишком совершенен.

– Значит, совершенен. – В голосе Мэй зазвучал холодок, но Эдвин этого не заметил.

– Да, совершенен. Все четко организовано. Чисто, аккуратно, точно. Секс с моей женой чересчур хорош, понимаешь? Секс не должен быть чистым и аккуратным. Нужно некоторое ощущение грязи и вины. Двойственность – вот слово, которое я искал. Секс должен быть двойственным. – Он отхлебнул воды. – Мне так хорошо!

Ледяное молчание.

– Эдвин, я думаю, тебе пора. Он искренне удивился.

– Почему? Я что-то не то сказал?

– Уходи.

– Но, Мэй…

– Помнишь «Шератон Тимберленд»? Помнишь? – в ее голосе зазвучали боль и гнев. – Помнишь?

– Конечно. Постоянно вспоминаю. Каждый день на работе, каждый раз, как встречаю тебя в коридоре.

– Правда? – Ее решимости поубавилось. – Я и не знала… Не представляла, что это так много значит для тебя. Что это так важно.

– Нет, не в том смысле. Это было ужасно. Я так об этом жалел. Спрашивал себя, зачем сделал эту глупость… Тогда я совсем запутался. Было то самое двойственное ощущение.

– Значит, двойственное, – сухо повторила Мэй.

Эдвина выставили за дверь, с пиджаком и ботинками в руках, штаны натянуты лишь до колен, галстук свободной петлей болтается на шее, на лице написано потрясение.

– За что? – спросил он, когда дверь захлопнулась. Было слышно, как щелкнул замок, как Мэй закрывалась, поднимала мосты, запиралась на засов.

– Мэй… – позвал он мягко. – Мэй! Ответа он не дождался.

А за стенами крепости Мэй уселась на диванчике с кошкой Чарли на коленях и раскачивалась взад и вперед, и слезы наполняли глаза и переливались через край. Снова и снова. Не из-за того, что он сказал, а из-за того, что не сказал.

Она плакала потому, что больше не будет так близка с ним, не позволит себе такой близости. Кто такой Эдвин де Вальв? Дерганый, бесчувственный редактор со степфордской женой, постоянно на грани срыва. Куда она смотрела? Как позволила себе влюбиться в подобного субъекта? О чем она думала?

Вот именно, что не думала. В том-то и дело. (Как обычно.)