Дом Утраченных Грез - Грэм Джойс

Майк пытался объяснить Никки, как он понимает миф об Орфее.

– Орфей сходит в царство мертвых. Покоряет своим пением владык смерти, они разрешают ему вернуться на землю с Эвридикой. Но при условии, что он не обернется и не взглянет на нее. Он уже почти вышел, но в последний момент нарушает запрет и оборачивается. Слишком поздно: она обращена в соляной столп.

– И?

– Все ясно, не так ли? Он ищет свое потерянное «я». Сознание погружается в бессознательное в поисках лучшей половины его «я».

– Его женской половины.

– Если хочешь. А в последний момент, когда они уже готовы выйти на дневной свет, его охватывает паника и он теряет то, что стремился найти.

– Это солнце и луна, – сказала Ким. – Он – солнце, она – луна.

– Что? – в один голос спросили Майк и Никки.

Они втроем осторожно шагали по развороченным булыжным улочкам брошенной деревушки в горах за Лиманаки. Быстрота, с какой Природа отвоевывала свое, страшила. Кати сказала им, что жителей эвакуировали отсюда всего двадцать лет назад, но у домов уже провалились крыши, а стены обрушились или раскололись под натиском ползучих растений и ветвей смоковниц. Между камней мостовой пробивалась трава, обломки стен были покрыты бархатистыми подушечками мха.

Казалось, Природа прижала крохотную деревушку к груди и лианами отрывала от нее камень за камнем, просовывала корни в трещины, чтобы подкопать стены, осторожно пропихивая в чрево земли лучшие плоды цивилизации. Результаты не ужасали; изобилие полевых цветов, зеленый мягкий ковер мха и охряные груды камня придавали возвращению природы характер любовного жеста, скорей возрождения, нежели разрушения. Деревушка стояла на линии разлома, и, как полагали, ее жителям особенно угрожало землетрясение; их переселили в новую деревню, расположенную в прямой видимости отсюда, в долине, и построенную по современному безлико-геометрическому плану.

Разрушенная деревушка казалась памятником эфемерной гордыне, явившей здесь себя на ничтожное мгновение. Оскорбительны были не дома, теперь лежащие в руинах, но сама идея, что их вообще можно было строить тут. Сейчас разрушившиеся дома, в которых еще можно было увидеть рассыпающуюся мебель и догнивающую одежду бывших хозяев, красноречиво свидетельствовали о ненадежности этой мимолетной жизни. В одном доме – раскрытый чемодан, брошенный в угол комнаты; в другом – остатки пластмассовой посуды и разбитый таз. В пекарне виднелись печи, чьи кирпичные бока еще были припудрены мукой.

Ким брела впереди, защитившись от солнца соломенной шляпой и темными очками. Никки и Майк шли позади; всю дорогу Никки продолжала доказывать свое:

– Но почему Орфей должен был обернуться? Почему? Безмозглый сукин сын спустился в царство мертвых, чтобы вернуть жену, правильно?

– Правильно.

– И его предупредили, чтобы он ни в коем случае не оглядывался, иначе потеряет Эвридику, правильно?

– Правильно, – раздраженно ответил Майк.

– Он уже почти вышел, и что же он делает? Берет и оглядывается. Следовательно, он наверняка хотел оглянуться!

– Это метафора, Никки! Ее смысл таков: прошлое нельзя вернуть. Что умерло, то умерло, что потеряно, то потеряно. Эвридика обращена в соляной столп, что должно означать соленые слезы плача и скорби по прошлому. Если хочешь, можешь воспринимать этот миф как историю любви!

– Извини. Твое объяснение никуда не годится. По мне, так он просто бросил ее.

Майк расхохотался:

– Что значит «бросил ее»? Объясни.

– Он хотел, чтобы его избавили от нее.

– Как ты можешь говорить такое? Это разбило ему сердце.

– Орфей был поэт, так? Поэты не в состоянии ни творить, ни жить без трагедии. А если бы он вывел Эвридику, у него не было бы причины чувствовать себя несчастным. Он принес Эвридику на алтарь поэтической трагедии.

– Ну и ну! Оригинально, оригинально. Феминистская сказочка.

– Я права.

– Ты рехнулась.

– Оба вы рехнулись, – вмешалась Ким.

Они подошли к ней, стоявшей над колодцем. Толстая ящерица кирпичного цвета пряталась от солнца в трещине соседней стены. Ким смотрела на черную воду на дне выложенного кирпичом колодца.

– Что там? – спросил Майк.

– Только мое отражение. Но очень четкое. Как в черном зеркале.

– Поехали, – сказала Никки. – Это место наводит на меня грусть.

Они поехали дальше по разбитой извилистой дороге, ведущей внутрь острова. Заметив что-то за деревьями, Ким попросила Майка остановиться. Они вылезли из машины и пошли за ней через оливковую рощу.

– Самое поразительное в этом острове, – говорила она на ходу, – что тут можно наткнуться на что угодно.

Роща оливковых деревьев с причудливо искривленными стволами вывела их на открытое место, где, чуть возвышаясь над деревьями, стояли две храмовые колонны. Множество колонн лежали на земле, но под углом к разрушенному храму стояла третья. Это был крохотный скромный греческий храм, примечательный разве что своей заброшенностью.

– Неужели никто не заботится о подобных вещах? – сказала Никки.

– Тут их полно. И никто сюда не приходит.

Колонны были из крупнозернистого местного камня, украшены скудно. Назвать их дорическими было бы преувеличением, хотя на капителях сохранились завитки. Почерневшая земля указывала на недавний пожар. У основания колонн неубедительным вызовом ржавел металлический алтарь из тех, которые греки, уцелевшие в автокатастрофах, ставят на обочинах дорог. На нем свеча, а внутри бутылка из-под вина.

– Выглядит так, словно кто-то хотел христианизировать это место, – сказал Майк.

– Думаешь, здесь еще продолжается борьба? – спросила Никки.

– За душу острова? Конечно, продолжается, – откликнулась Ким.

Они взглянули на нее. Ким пожала плечами.

Майк подошел к одиноко стоящей колонне и задрал голову. В небе горели высокие розовые облака. Майк протянул руку, чтобы ощутить поверхность камня, но едва его пальцы коснулись колонны, как она повалилась назад, с глухим стуком ударившись о землю. Что-то прыснуло в выгоревшей траве, ища спасения под деревьями.

Женщины удивленно взглянули на него.

– Я едва коснулся ее, – защищался Майк.

– Так-так, – протянула Ким. – Колонна простояла две тысячи лет. И ей надоело стоять.

– Клянусь, я и дохнуть на нее боялся.

– Твой муж, – сказала Никки, снимая с носа темные очки и глядя на Майка, – вандал.

– Варвар, – поддержала ее Ким. – Враг искусства и красоты.

По дороге домой Майк попытался найти рациональное объяснение случившемуся: должно быть, кто-то, побывавший там совсем недавно, поднял упавшую колонну, но поставил ее кое-как. Но Ким и Никки ничего не хотели слушать и продолжали издеваться над ним. Он вредитель. Чудовище и осквернитель святынь.