От меня до тебя – два шага и целая жизнь - Дарья Гребенщикова

Егору Гусеву — тридцать четыре года. Разве возраст? А он уже час сидит у печки, не в силах пошевелить рукой-ногой. Тепло спине — и сразу ноет поясница, ноет ушибленное плечо, и нет сил… Егор держится за свою работу зубами, еще бы — последние места в деревне и остались — вот, на пилораме, или на чужого дядю в лесу. Выбирай, что хочешь. И там, и там — труд тяжелый, копеечный. На пилораме стоит страшенный грохот, ходят вниз вверх железные зубья пил — зазеваешься — останешься без руки. Но хоть платят подённо, правда, заказы не всегда есть. Сиди себе, покуривай в холодке, а холодок немалый, минус двадцать. Не нравится — иди в лес, на деляны, вали лес пилой, или на трелёвщик. А сердце изноется всё — кто лес сводит, что ему дело до того, что тут Егорка пацаном еще в грибы ходил, мать через лес коров гоняла на выпас. Нынешним нет дела до его, Егоровой, жизни. Приезжают крутые, в темных джипах, и всегда еще машина — сопровождение, выбирают всё, без разбора, сплевывая, отслюнят денег втрое меньше договора, а что скажешь? И идут лесовозы, груженые против правил, без стяжек, и все схвачено, и все проплачено. Больше нет ничего — умер совхоз в тяжких муках. Батя у Егора трактористом был, попивал, что уж, и мать колотил, а так незлобный был мужик, и руки золотые. А сгорел от рака в один год, что толку — возила его мамка в город, только растрясли душу всю. Как схоронили, и мамка на год пережила, а торкала свеклу на грядки, так и упала лицом в землю. Егор схоронил и мать, из родни тетка осталась в райцентре, вот, ездит когда к ней, выпьют они с тетей Любой, всплакнут. В районе лучше, там и кино есть, и магазинов полно. А жениться не на ком — все дальше ищут, в города крупные, где поесть получше да поспать помягче, опять и работа есть, не как здесь. Жонка Егора, Светка сбежала еще четыре года назад, сына увезла, тут, мол, и школы нету, больницы нету, пропади она пропадом, деревня эта. Сейчас да, Светка устроилась так, мама не жалей. В налоговой сидит. А что? светло, чисто, туалет даже есть. Сын в сад ходит, качели-карусели. Уже, поди, и мужичка под бочок пригрела, как же. Егор вздохнул, глянул на плитку — сварил в выходные суп из концентрата, надо жрать, хоть через силу, а надо. Встал, не снимая теплой куртки, запалил дрова в печке, присел у открытой дверцы, руки подставил — жарко… Эх, жизнь бобылем, не приведи Бог никому, и в избе не метено, да и неохота. Так и сел суп хлебать, в куртке. Ел и думал про Лариску, про чужую жену, живущую через три двора от него, вот бы, думал, мне б такую. И в теле, и ладная такая, и крепкая, и на все ее хватает, и на корову, и на ребятню, и даже с мотоциклом управляется. И красивая, чего уж. Как глаза подведет, да губы, платье наденет и на День села, на танцы. И не подойдешь — мужняя. Жалко Егору себя стало, пошел, прогибая половицы, до буфета, нашарил чекушку, сорвал пробку, да и засадил всю, из горла. И спать пошел.

А Лариса та, за три двора от него, убрав корову, шла через запорошенный снежком двор, и думала — вот бы мне такого, как Егорушка — жалостливый, и малец добрый, всегда поможет. Не то что мой, Сашка, чисто змей, а хуже, что трезвый, что пьяный — только орать способный да рукам волю дать. Разве что денег с Питера везет с достатком, а что в деньгах-то? Да не в них радость-то…

А снег падал, и засыпал следки — легкие, от валеночек, Ларискины, и тяжелые, от сапог с протекторами — Егора. И было между ними — три двора, да целая жизнь.