Второе дыхание - Мария Метлицкая

Больше она к Паше не ездила. Рано, в восемнадцать, выскочила замуж. Через год родила дочку, а еще через два – сына. У свекрови была дача, семь соток и щитовой домик под Клином. Лето Надя с детьми проводила там. К тетке в деревню тогда ездила мать – одна или с братом Колькой. Они привозили оттуда сухие грибы, огурцы, яблоки и картошку. Потом Колька ушел в армию. Служил в Молдавии – да там, в Бельцах, и остался, предварительно женившись на местной красавице с нежным именем Аурика. Матери теперь тоже было не до тетки, помогала Наде с ребятами, но каждый месяц она отсылала Паше по почте пять рублей. Говорила, что это для города мало, а для деревни «очень даже деньги».

Аркадий притормозил у обочины. Вышел, размялся и стал протирать лобовое стекло. Надя достала из багажника сумку, вынула термос, налила кофе и развернула фольгу с бутербродами. Аркадий съел бутерброд, выпил кофе, буркнул «спасибо» и сел в машину. Надя вздохнула, убрала остатки завтрака в сумку и села рядом. Опять молчали. Надя посмотрела на мужа. Чужой человек. Абсолютно чужой. Словно нет за плечами двадцати семи лет брака, двоих детей, радостей и горестей, счастливых и тревожных дней, общих забот и общих праздников. В молодости она, наивная, думала: все пополам, все поровну. Глупая! Все оказалось совсем не так, а как в песне поется: «Сладку ягоду рвали вместе, горьку ягоду я одна». И она свою «горьку ягоду» собирала и ела пригоршнями. Наелась досыта, до отрыжки. Спасибо самому близкому человеку – родному мужу, отцу собственных детей. Она с обидой посмотрела на его отстраненное и раздраженное лицо и в который раз подумала: «Вот ведь мерзавец какой! Сам нагадил больше лошади, сам все сломал и разрушил, а ведет себя так, словно я одна во всем виновата!»

Тогда, пять лет назад, Аркадий загулял. Да не просто загулял, а сделал это паскудно и грязно. Спелся с женой своего племянника, Стелкой-рыжей. Племянник Славик привез эту лахудру из Вологды, ездил туда в командировку. В семье ее сразу невзлюбили. Наглая, спесивая, хамоватая. Одевается вызывающе: черные колготки в сетку, юбка до пупа, декольте – все наружу, напоказ. На морде косметики тонна. Надя помнила, как ее поразили Стелкины ногти – длиннющие, кроваво-красные, с каким-то рисунком и камнями.

– Как же ты с хозяйством управляешься? – удивилась тогда Надя.

А Стелка хмыкнула и посмотрела на Надю с таким презрением, что та смутилась.

– С каким еще хозяйством? Я к себе, знаете ли, с уважением отношусь.

И с мерзкой улыбочкой оглядела Надю с головы до ног.

Надя увидела себя со стороны: волосы плохо прокрашены, маникюра нет, на ногах тапки. Что уж говорить про лишний вес после двух родов? Значит, Стелка к себе с уважением, а она, Надя… Что ж, все правильно. Эта рыжая хамка права.

Поначалу, конечно, Надя ничего не замечала, как, наверное, все наивные жены. Только удивлялась: то Аркадий тонкие ботинки надевает вместо теплых сапог, и это среди зимы, в самый мороз, а кальсоны носить и вовсе перестал. То в баню в воскресенье собирается. Какая баня? Он туда сроду не ходил. Вместо теплой зимней ушанки щеголяет в модной клетчатой кепочке с козырьком. В туалете с телефонной трубкой запирается – говорит, по делу. Какие дела? Сроду у него после работы никаких дел не было. А однажды Надя нашла у него в кармане пиджака ключ – собиралась пиджак в химчистку отнести. Вечером у него спросила, а он как-то растерялся, разнервничался. Орал, что она по карманам шурует. Надя тогда расплакалась и полночи не спала. И опять ей, дуре наивной, невдомек.

Глаза открыла ей сестра Аркадия, Стелкина свекровь. Обложила Надю трехэтажным: мол, дура ты, Надька! Все уже знают, только тебе невдомек! Оказывается, знали действительно все, даже Надины дети. Господи, какой позор, стыдоба! Надя тогда бросила дочери: «Как ты могла? Как смолчала?» А у той – своя правда: «Я тебя, мама, жалела».

Вечером скандал. Она кричала ему: «Уходи!» Громко, в голос кричала. А он молчал. Ни слова. Взял подушку и ушел в комнату к сыну. С того дня обстановка в доме стала невыносимая. Все молчат, едят врозь. Дочь говорила:

– Да прости ты его, мам! Сколько мужиков гуляет, да еще всю жизнь! А этот дурак один раз дал левака и сразу прокололся – по неопытности. В общем, кризис среднего возраста.

Но Надя ничего слышать не хотела – ни про неопытность, ни про кризис. Считала мужа предателем. Включала в ванной воду и выла, как собака по покойнику. Похудела тогда на двенадцать килограмм – здравствуй, стройность, но не таким же путем, господи! Стало болеть сердце – пошла к врачу. Врач сказал: невроз, уберите причину. Хороший совет. По делу. А причина кто? Аркадий? Или его поступок? И то, и другое. Только вот убрать не получается. Ни забыть, ни простить… И сам Аркадий каждый день на глазах – утром и вечером. А в выходные?

В субботу Надя уезжала к маме – на два дня. Мама тоже все свое:

– Прости его, дочка. С кем не бывает. У них, у мужиков, все по-другому. Думаешь, легко одной по жизни?

Надя плакала и качала головой:

– Ничего не будет как прежде. А по-другому мне не надо.

Это ей сначала так казалось. Первые месяцы, когда сердце еще рвалось на части. А потом и вправду боль слегка притупилась, совсем чуть-чуть, правда. И почему-то стала его жалеть. Господи, какая дура! Он почти не ест, телевизор не смотрит, сидит, уставившись в одну точку. А она думает: это он по той гадине тоскует или за семью переживает?

А змею Стелку Славик, не будь дураком, как все узнал, так сразу из дома выгнал. И через полгода женился на хорошей девочке. У них, у молодых, все быстро. Про Стелку говорили, что она помаялась, помаялась, но пристроиться не смогла. Никому такое добро не нужно. В общем, укатила на малую родину – там дураков искать.

Дочка в тот год вышла замуж. Хотя какое там «замуж»! Жили, как нелюди, в гражданском браке. Просто сняли квартиру и съехались. Надя не одобряла. Говорила, не по-людски. А дочка ей в ответ: «А у тебя с отцом все по-людски?» Тут Надя и замолкала. А что тут скажешь? Хоть жестокие они, молодые, а все правда. Живут как чужие. Соседи и те больше общаются.

Осенью, через год после этих веселых событий, ушел в армию сын. И остались они один на один. Два чужих страдающих человека в опустевшей и затихшей квартире. Замкнутые друг на друге – куда деваться? Волей-неволей приходилось общаться. Односложно, «привет» – «привет». «Ужинать будешь?» «Постирай, пожалуйста, брюки». «Погладь рубашку». «Вынеси мусор». Вот и все общение. В спальню Аркадий так и не вернулся – ночевал в комнате сына. Прощения не попросил, такой характер. Надя тоже первых шагов к примирению не делала – была еще слишком сильна обида. Жить в такой обстановке было тяжело, что говорить, но, как известно, человек ко всему привыкает.

Аркадий остановился у обочины и открыл карту.

– Еще двенадцать верст, – сказал он. – Сейчас уже на местную сворачивать. Там веселье и начнется.

Свернули на проселочную – ухабы на ухабах, впрочем, как обычно. Аркадий вздохнул и выразительно посмотрел на Надю. Она виновато пожала плечами и отвернулась к окну.