Париж никогда тебя не оставит - Эллен Фелдман

Она подбирает с пола его лежавшую кучкой одежду и протягивает ему. Он забирает у нее вещи и встает. Тогда-то она это и видит. Раньше было слишком темно и она испытывала слишком большое желание, чтобы заметить. Теперь, в сером утреннем свете и под холодным взглядом ее собственной совести, она замечает. Он совсем не как Лоран. Пенис Лорана был гладким. Ее пальцы сжимались вокруг воспоминания о нем. А у него вокруг головки какой-то неровный ободок.

Он прослеживает ее взгляд.

– В детстве у меня была инфекция, – поясняет он.

Она отворачивается. Они снова чужие друг другу. Нет, они друг другу враги. Его признания ей не нужны.

Она говорит ему поспешить. Он заканчивает одеваться и делает к ней шаг. Она отступает, пересекает магазин, открывает дверь. Он следует за ней и, положив руку на дверь, захлопывает ее.

– Я не хочу тебе лгать. Я не могу тебе лгать.

Она не понимает, о чем он. О любви они не говорили. Они вообще не разговаривали. И если бы он попытался сказать, что любит, она бы его остановила.

– У меня не было в детстве никакой инфекции. Эту историю я держу наготове для других офицеров и докторов. На тот случай, если спросят.

Она не понимает, о чем он говорит. Она не хочет знать. Она снова тянется к двери. Он удерживает ее закрытой.

– Я еврей.

Ее снова переполняет ненависть к нему.

– Это не смешно.

– Я не шучу. Я еврей.

Она поднимает на него глаза:

– Ты – нацистский солдат.

– Я немецкий солдат. Немецко-еврейский солдат.

Она мотает головой:

– Это невозможно.

– Нас тысячи. В основном полукровки, но немало и таких, которые евреи на сто процентов, как я.

– Просто уйди. Пожалуйста, – произносит она и уходит от него на другой конец магазина.

Он следует за ней.

– Меня призвали еще до войны. Потом, в девятьсот сороковом, вышел приказ, что все евреи, даже полукровки и те, кто женат на еврейках, должны заявить о себе.

– В таком случае почему ты все еще носишь эту форму?

– Некоторые заявили о себе. У меня был один друг, которому повезло. Его командир сказал, что он – хороший солдат, а бумаги его потерял.

– Теперь я понимаю. Ты такой образцовый солдат, что незаменим для рейха?

– Пожалуйста, не нужно надо мной смеяться. Я пытаюсь объяснить. Мне нужно кому-то это рассказать.

Только не мне, хочется закричать ей в ответ, но она знает, что такого права у нее нет, только не после того, что она совершила в этом самом кресле, – а может быть, и до того.

– У меня был другой коллега, который последовал приказу, пошел к своему командиру и сказал ему, что он – еврей.

– И что, его тоже простили?

– Его командир достал свой служебный револьвер и выстрелил ему в голову. После этого я решил, что самым разумным будет проигнорировать приказ и продолжать вести себя как раньше, только гораздо более осторожно. Мой тогдашний командир не был образцом немецкой аккуратности и педантичности. Он слишком много пил. Каким-то образом несколько бумаг просто исчезли из моего дела. И появился один новый документ. Он называется Ahnenpass. Это «паспорт предков», придуманный нацистами. Доказательство арийского происхождения. Мой «аненпасс» – очень хорошая подделка. Если ты достаточно важная фигура, фюрер сам обо всем позаботится. Это он объявил арийцем фельдмаршала Эрхарда Мильха, который наполовину еврей. Но я для этого слишком незначителен. Я сам позаботился о своих документах, а потом придумал эту историю о перенесенной в детстве инфекции.

– Ты серьезно ждешь, что я в это поверю?

Он стоит в нескольких дюймах от нее, продолжая глядеть ей прямо в глаза.

– Все это правда.

– Так, значит, ты просто остался служить в гитлеровской армии, помогать убивать других евреев?

– Я не убил ни одного еврея.

– А как же профессор?

– А как же ты и ребенок сегодня ночью?

– Мы с дочерью – не евреи.

Он качает головой.

– Я доверил тебе мою тайну, но ты мне до сих пор не доверяешь, – повторяет он.

– Я не знаю, доверяю я тебе или нет. Как я могу доверять нацистскому солдату…

– Я же сказал тебе, я не нацист.

– …немецкому солдату, который говорит, что он еврей? Единственное, что мне точно известно, – я не еврейка.

– Но твоя сестра, мадам Галеви…

– Симон мне не сестра.

Он делает шаг назад, садится на трехногий табурет и начинает смеяться. Это нервный, прерывистый смех, в котором больше истерики, чем веселья.

– Теперь ты веришь, что я не нацист? Я даже не могу отличить еврея от нееврея.

Она продолжает молча смотреть на него. И наконец начинает ему верить.

– Но я все еще не понимаю, как ты мог на такое решиться.

– Как я мог на такое решиться? Но ты сама подумай. Где в Третьем рейхе может быть самое безопасное для еврея место? Не будь я в вермахте, я был бы уже в лагерях.

Она смотрит, как меняется выражение у него на лице. Больше он уже не смеется.

– Как мои родители и сестра. Если они еще живы.

Она не знает, порицает его или жалеет, любит или ненавидит. Зато знает совершенно точно, что чувства вины тут хватит на двоих и останется с лихвой.