Нежность - Давид Фонкинос

Они снова куда-то поехали. Маркус удивлялся, как много здесь поворотов. В Швеции все дороги прямые: они ведут к цели, которую видно издалека. Виражи убаюкивали его, и он отдался на их волю, не осмеливаясь спросить у Натали, куда они направляются. Разве это так уж важно? Это, конечно, избитая фраза, но он готов был ехать за ней на край света. Она-то сама хотя бы знала, куда катит? Может, ей просто хотелось мчаться в ночи. Ехать и ехать, чтобы все о ней забыли.

Наконец она затормозила. На сей раз перед низенькой решеткой. Может, это и был сюжет их блужданий? Разные варианты решеток. Она вышла из машины, открыла ворота и села обратно. В сознании Маркуса каждое движение представлялось важным, становилось особенным, отдельным от других, — ибо именно так мы переживаем детали нашей личной мифологии. Машина покатила по узкой дорожке и остановилась перед домом.

— Мы у Мадлен, моей бабушки. Дедушка умер, и она живет одна.

— Ладно. С удовольствием с ней познакомлюсь, — вежливо ответил Маркус.

Натали постучала в дверь, раз, другой, потом погромче. Никакого ответа.

— Она немного глуховата. Лучше обойти вокруг дома. Она наверняка в гостиной и увидит нас в окно.

Обогнуть дом можно было только по тропинке, превратившейся из-за дождя в грязное месиво. Маркус ухватился за Натали. Он почти ничего не видел. Может, она пошла не с той стороны? Между домом и пышными зарослями ежевики практически невозможно было пролезть. Натали поскользнулась и упала, увлекая за собой Маркуса. Теперь они были все грязные и промокшие. Бывали в истории и более славные экспедиции, но эта становилась попросту смешной.

— Лучше доползти на четвереньках, — объявила Натали.

— С тобой не соскучишься, — ответил Маркус.

Обогнув наконец дом, они увидели маленькую старушку. Она сидела у зажженного камина. И ничего не делала. Эта картина по-настоящему поразила Маркуса. Она просто была здесь, она ждала, в каком-то самозабвении. Натали постучала в окно, и на этот раз бабушка услышала. И сразу радостно вспыхнула и бросилась открывать окно.

— О, милая моя… что ты тут делаешь? Какой чудесный сюрприз!

— Я хотела тебя повидать… а для этого надо идти в обход.

— Да, знаю. Мне так жаль, ты уже не первая! Сейчас я вам открою.

— Нет, мы через окно. Так будет лучше.

Они перелезли через подоконник и наконец оказались под крышей.

Натали представила бабушке Маркуса. Та провела рукой по его щеке и обернулась к внучке со словами: «А он милый». Маркус тут же расплылся в широчайшей улыбке, словно подтверждая: да, это правда, я милый. Мадлен продолжала:

— По-моему, я тоже знавала одного Маркуса, когда-то давно. А может, он был Паулус… или Карлус… в общем, что-то, кончающееся на «ус»… я уже толком и не помню…

Настало неловкое молчание. Что она имела в виду под «знавала»? Натали, улыбаясь, всем телом прижалась к бабушке. Глядя на них, Маркус представлял себе Натали маленькой девочкой. Восьмидесятые были здесь, с ними. Помолчав, он спросил:

— А где можно помыть руки?

— А, да. Пошли.

Она взяла его за заляпанную грязью руку и бегом потащила в ванную.

Да, Маркусу она виделась именно девочкой. По тому, как она бежала. По тому, как жила следующей минутой, опережая настоящую. В ней было что-то неистовое. Теперь они стояли рядом, перед двумя раковинами. Намыливая руки и улыбаясь друг другу почти дурацкой улыбкой. Были пузырьки, много пузырьков, но это были не пузырьки ностальгии. И Маркус подумал: это самое прекрасное мытье рук в моей жизни.

Им надо было переодеться. Для Натали все было просто. В ее комнате остались какие-то вещи. Мадлен спросила Маркуса:

— У вас есть с собой, во что переодеться?

— Нет. Мы уехали в чем были.

— Очертя голову?

— Вот именно, очертя голову.

Натали заметила, что оба с великим удовольствием употребили это выражение: «очертя голову». Казалось, их возбуждала сама мысль, что можно просто так, не обдумав все заранее, сорваться с места. Бабушка предложила Маркусу порыться в шкафу ее мужа. Она отвела его в глубь коридора и оставила одного, пусть берет, что захочет. Через несколько минут он появился в костюме наполовину бежевого, наполовину непонятного цвета. Воротник рубашки был настолько широк, что казалось, его шея тонет в море. Несуразное одеяние нисколько не ухудшило его настроение. Казалось, он счастлив, что так одет; он даже подумал: на мне все болтается, а мне хорошо. Натали покатилась со смеху, хохотала до слез. Слезы смеха струились по щекам, едва просохшим после слез горя. Мадлен подошла к нему, но чувствовалось, что идет она скорее к костюму, чем к человеку. В каждой его складке хранилось воспоминание о целой жизни. С минуту она постояла рядом с гостем, удивленная, неподвижная.